Санкт-Петербург, осень 1819 года.

Прошло два года с тех пор, как Анастасия стала графиней Пален. Два года, и она до сих пор не привыкла. Не привыкла к этому дому, к этим стенам, к этому мужчине, который был ее мужем по принуждению и любовником по ночам.

Днем они оставались чужими. За завтраком — сухие фразы о погоде, о делах, о приглашениях. За ужином — молчание, изредка прерываемое короткими репликами. Она научилась не смотреть на него, когда он не смотрел на нее. Он научился не касаться ее при посторонних.

Но ночами... Ночами он приходил к ней. Или она к нему — теперь это не имело значения. Они занимались любовью яростно, иногда нежно, иногда грубо, выплескивая все, что не могли сказать словами. Она научилась получать удовольствие и перестала стыдиться этого. Он научился быть нежным и перестал бояться, что это сочтут слабостью.

Но между ними все еще была стена. Непреодолимая. Они не говорили о чувствах при свете дня. Только в темноте, шепотом, после того как тела насыщались друг другом.

Сегодня за ужином Алексей был мрачнее обычного. Он пил вино — красное, французское, — почти не прикасаясь к еде, и смотрел в одну точку на скатерти. Анастасия ждала. Она знала — он скажет, когда будет готов.

— Мне нужно уехать, — сказал он, наконец, отставляя бокал.

Она подняла голову.

— Куда?

— В Константинополь. Дипломатическая миссия. Османская империя.

— Надолго?

— На год. Может быть, больше.

Она почувствовала, как внутри что-то сжалось. Год. Может быть, больше. Он уезжает. Она остается одна. В этом доме, в этом городе.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал он, не глядя на нее. — Дом, слуги, все необходимое. Я оставлю тебе деньги.

— Я еду с тобой, — перебила она.

Он поднял глаза. В его зеленых глазах мелькнуло удивление, смешанное с чем-то еще — может быть, облегчением.

— Это опасно, — сказал он. — Османская империя. Неспокойно. Греки готовят восстание. Европейские державы плетут интриги. В Константинополе неспокойно, даже дипломатов могут убить на улице.

— Тем более я должна быть с тобой, — ответила она. — Я не останусь здесь, в этой пустой клетке. Без тебя.

Он смотрел на нее долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Собирайся. Через две недели отплываем из Одессы.

— Я всегда готова, — сказала она.

Он не ответил. Только отодвинул тарелку и вышел из-за стола. Анастасия осталась одна. Она смотрела на его пустой стул, на недопитое вино, и чувствовала, как внутри поднимается странное волнение. Страх? Надежда? Она не знала.

«Я еду с тобой», — сказала она. И поняла, что сказала правду.

Две недели пролетели как один день. Сборы, прощания с родителями, с братом. Мать плакала, прижимая к груди платок. Отец хмурился, но не возражал — он знал, что перечить императрице-матери нельзя, а отъезд дочери из России, возможно, был лучшим выходом. Сергей сжимал ее руку и говорил:

— Береги себя. И береги его. Он не так плох, как ты думала сначала.

— Я знаю, — тихо сказала она.

Она не стала объяснять, что уже не думает о нем плохо. Что она вообще перестала думать о нем, она просто чувствовала.

Перед отъездом Алексей устроил прощальный ужин — пригласил нескольких сослуживцев, старых друзей по Коллегии. Анастасия сидела рядом, улыбалась, говорила светские любезности. И чувствовала его руку на своей талии — там, где никто не видел.

Ночью, когда гости разъехались, он пришел к ней. Не говоря ни слова, раздел ее, уложил на кровать и любил долго, почти отчаянно — так, как будто хотел запомнить каждую частичку ее тела. Она отвечала, не сдерживая стонов, не пряча лица. Они оба знали — это прощание. С Петербургом. С прошлым. С тем, что было между ними.

— Ты не оставишь меня? — спросила она, когда они лежали в темноте, мокрые от пота. — Никогда, — ответил он. — Я всегда с тобой.

Утром, когда карета ждала у крыльца, они вышли вместе. Он подал ей руку, помог сесть. Она не спросила «ты меня любишь?». Он не сказал «я люблю тебя».

Они ехали к порту молча. Но их пальцы были переплетены, и она чувствовала тепло его руки сквозь перчатку.