Санкт-Петербург, дом графа Палена на Английской набережной, вечер после приема.

Они вернулись с бала в полной тишине. В карете Алексей смотрел в окно, Анастасия — на свои руки. Ни слова, ни взгляда. Только стук копыт по мостовой и скрип колес.

Дома он помог ей выйти, поклонился и направился к себе в кабинет. Она смотрела ему вслед, и внутри все кипело. Зачем он защищал ее? Зачем говорил о чести? Зачем смотрел на Марию так, будто готов был убить?

Он не хотел этого брака. Он сам сказал — «по приказу». Он считает ее интриганкой, которая «вертела хвостом» перед великим князем. Тогда почему?

Анастасия поднялась к себе, сняла платье (Ариша помогла распустить шнуровку, и Анастасия вздохнула полной грудью), распустила волосы. Но не могла усидеть на месте. Ходила по комнате, сжимая кулаки. Внутри все горело — от обиды, от злости, от непонимания.

«Пойду, — решила она. — Спрошу. Пусть скажет правду».

Она накинула халат — теплый, шерстяной, малинового цвета, — вышла в коридор и остановилась перед дверью его кабинета. Секунду колебалась, потом постучала.

— Войдите, — раздался его голос. Усталый, глухой.

Она открыла дверь.

Кабинет был большим, темным, с высокими окнами, выходящими на Неву. Горела только одна свеча на столе — в серебряном подсвечнике — в остальном комнату освещал огонь из камина, который бросал пляшущие тени на стены, на книжные шкафы, на портрет неизвестного мужчины в мундире (наверное, его отца). Алексей сидел в кресле у камина, расстегнув ворот рубашки, без сюртука. Перед ним стоял графин с темным содержимым — портвейном, судя по запаху. Он не пил. Просто смотрел на огонь.

— Графиня, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы не спите.

— Я хочу поговорить, — ответила она, входя и закрывая за собой дверь.

Он повернулся. В полумраке его лицо казалось еще более жестким — тени залегли под глазами, скулы выступили резче, в углах губ залегла горечь.

— О чем?

— О том, зачем вы женились на мне.

Он помолчал, потом усмехнулся — горько, безрадостно.

— Вы знаете зачем. По приказу.

— Вы могли отказаться.

— Не мог, — сказал он, и в голосе его зазвенел металл. — Вам это не понять.

— Объясните.

Он встал, подошел к окну. Стоял спиной к ней, глядя на темную воду, на отражение луны в Неве.

— Моя карьера. Моя жизнь. Все, что я строил годы, — рухнуло бы в один миг. Императрица-мать дала мне выбор: или вы, или ничто. Я выбрал.

— Вы выбрали карьеру, — холодно сказала Анастасия.

— Я выбрал не умирать заживо, — ответил он, поворачиваясь. — Какая разница? Вы получили титул, дом, положение. Чего вам еще?

Она почувствовала, как внутри закипает гнев, горячий и неудержимый.

— Я не просила титула. Я не просила этого брака. Меня выдали за вас, как вещь. Как будто я не человек, а... вещь, которую нужно пристроить. Вы даже не спросили меня.

— Вы не вещь, — сказал он, делая шаг к ней. — Вы женщина, которая... - он запнулся.

— Которая что? — Анастасия шагнула к нему. — Которая вертела хвостом перед великим князем? Которая интриговала, чтобы привлечь его внимание? Вы это думаете, да?

Он молчал. И его молчание было хуже любых слов.

— Вы не та, кем казались, — сказал он наконец. — Я видел вас на балах — гордую, неприступную. Я думал, вы выше сплетен. А вы...

— Что — я? — Анастасия почувствовала, как слезы подступают к горлу, но не позволила им пролиться. — Вы ничего обо мне не знаете. Вы слышали сплетни и поверили. Как и все. Как Мария. Как императрица-мать.

— А вы? — он шагнул к ней, и теперь они стояли лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки. — Вы думаете, я хотел этого брака? Вы думаете, мне приятно видеть, как вы страдаете? Я не чудовище.

— Вы ведете себя как чудовище, — выкрикнула она. — Холодное, равнодушное. Вы взяли меня, как берут вещь, и теперь делаете вид, что меня не существует. Вы даже не смотрите на меня днем.

— А что вы хотите? — его голос повысился, впервые за весь разговор. — Чтобы я упал к вашим ногам? Признался в любви? Этого не будет.

— Я ничего не хочу, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Я хочу знать правду. Вы женились на мне, потому что вас заставили. Я это поняла. Но зачем вы защищали меня сегодня? Зачем говорили о чести? Зачем смотрели на Марию так, будто она вас оскорбила, а не меня?

Он замолчал. Отвернулся, провел рукой по волосам — непослушная прядь упала на лоб, и он машинально поправил ее.

— Потому что вы моя жена, — сказал он тихо, глядя в камин. — Потому что даже в этом браке, который мы не выбирали, есть что-то... Я не знаю. Может быть, достоинство. Может быть, просто гордость. Я не позволю никому оскорблять вас. Даже если мы чужие.

— Чужие, — повторила она. — Да. Мы чужие.

— Вы этого хотели, — сказал он.

— Я хотела, чтобы меня не насиловали, — вырвалось у нее.

Он побледнел. В комнате повисла тишина — такая тяжелая, что, казалось, воздух можно было резать ножом. Только треск дров в камине и тиканье часов на стене.

— Я не насиловал вас, — сказал он, и в его голосе было что-то, чего она не слышала раньше. Боль. Стыд. — Вы согласились.

— Я согласилась, потому что должна была. Потому что меня тоже заставили.

Он смотрел на нее, и его зеленые глаза горели — не гневом, а чем-то другим, более глубоким.

— Что вы хотите от меня, Анастасия? — спросил он, впервые называя ее по имени. — Чтобы я исчез? Чтобы мы жили как соседи? Чтобы я делал вид, что вас не существует? Это легко. Я могу.

— Не надо, — сказала она, и сама не поняла, что имеет в виду.

— Тогда что?

Она не знала. Она не знала, чего хочет. Чтобы он был другим? Чтобы этот брак не был пыткой? Чтобы он посмотрел на нее так, как смотрел тогда, на балах — странно, долго, с каким-то непонятным выражением?

— Ничего, — сказала она, отступая к двери. — Просто оставьте меня в покое.

— Я всегда вас оставляю, — ответил он.

Она вышла из кабинета и хлопнула дверью — так сильно, что стекла в книжном шкафу звякнули. Пошла к себе, не оглядываясь. Слезы текли по щекам, но она не вытирала их. Упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и дала волю рыданиям — впервые за много дней.

Оставшись один, Алексей сел в кресло, налил себе портвейна, но не выпил. Смотрел на огонь и думал о том, что она права. Он ничего о ней не знает. Он поверил сплетням, как дурак. А она — она просто жертва. Как и он.

«Мы оба жертвы, — подумал он. — Но почему мне кажется, что я — палач?»

Он не нашел ответа.