Санкт-Петербург, дом графа Палена на Английской набережной, утро после приезда.

Анастасия проснулась оттого, что кто-то тихо постучал в дверь. Она открыла глаза — и не сразу поняла, где находится. Потолок был высоким, с лепниной в виде акантовых листьев и гирлянд. Шторы — тяжелыми, бордовыми, с золотыми кистями. Мебель — незнакомой, чужой: массивный дубовый комод, резное кресло, туалетный столик с трюмо в золоченой раме.

Потом память вернулась. Вчера они приехали в Петербург — после двух дней дороги из имения. Свадьба была позади. Первая брачная ночь — позади. Все позади.

Она была одна в огромной кровати под балдахином. Тяжелый шелковый полог цвета слоновой кости свисал до самого пола, создавая ощущение шатра. Алексей привез ее в свой дом, показал комнату: «Это ваша. Моя — рядом». И ушел. Она не знала, где он спал. Может быть, у себя. Может быть, в кабинете. Она не спрашивала.

Анастасия села, обхватила колени. Внутри все еще болело — глухо, ноюще. Тело помнило его прикосновения, его тяжесть, его дыхание. И от этого становилось тошно.

Та ночь в имении. Она не хотела вспоминать, но память возвращалась сама — обрывками, как дурной сон, как страница из чужой книги, которую невозможно вырвать.

Он вошел к ней после полуночи. Она сидела на кровати, сжавшись в комок, и ждала. Свеча на комоде догорала, воск стекал по подсвечнику, и в комнате пахло ладаном — священник кадил в церкви, и запах въелся в платье, в волосы, в кожу. Он сказал: «Вы же понимаете, что мы должны». Она понимала. Она кивнула, не поднимая глаз.

Он не был груб. Он был... холоден. Раздевал ее медленно, почти не касаясь — только пальцы, скользящие по шнуровке, по кружеву. Она лежала, зажмурившись, стиснув зубы. Она решила, что будет терпеть. Что это ее долг.

Он вошел в нее — осторожно, без рывков. Было не больно. Только странно. Чувство наполненности, тяжести. И еще — тепло, которое разливалось откуда-то изнутри, помимо ее воли. Она ненавидела это тепло. Она хотела чувствовать только холод и пустоту. Но тело откликалось — предательски, стыдно, как будто у нее не было права на собственные ощущения.

Она почувствовала, как что-то сжимается внутри, как дыхание перехватывает. Ей захотелось выдохнуть, застонать — и она закусила губу, чтобы не издать ни звука. Слезы текли по щекам — от стыда, от беспомощности, от того, что она не могла контролировать себя. Он двигался размеренно, ритмично, и она чувствовала каждый толчок, каждое движение, каждое биение его пульса внутри себя.

Он кончил, отодвинулся, сказал «простите». И ушел.

А она лежала, чувствуя, как тело еще долго дрожит, как между ног пульсирует, как внутри все горит. И плакала. Не от боли. Оттого, что ей было стыдно. Стыдно, что ей почти понравилось. Стыдно, что она хотела большего. Стыдно, что она не смогла возненавидеть его.

«Господи, — прошептала она тогда, утыкаясь лицом в подушку. — Что со мной не так?»

Она не знала, что он тоже не спал той ночью. Что он сидел в своей комнате, глядя на огонь в камине, и чувствовал себя чудовищем. Что он проклинал себя за то, что не смог быть нежнее. Что он хотел ее — и ненавидел себя за это желание.

Но она не знала. Она думала, что он холоден и равнодушен. Что для него это был просто долг, который он исполнил.

— Графиня, — раздался голос горничной за дверью. — Барин ждет вас к завтраку.

Анастасия вздрогнула. «Барин» — так слуги называли графа. Ее мужа.

— Я сейчас, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она встала, подошла к умывальнику, плеснула холодной водой в лицо. Вода была ледяной — слуги приносили ее с утра из колодца. Она посмотрела в зеркало: бледная, красные глаза, тени под глазами. Она была прекрасна той болезненной красотой, которую сама в себе ненавидела. Худые скулы, потрескавшиеся губы (она кусала их ночью), волосы, тускло свисающие на плечи.

Она оделась в простое серое платье — шерстяное, домашнее, без единого украшения. Только крестик на шее. Волосы убрала в пучок, заколола черепаховыми шпильками. И спустилась вниз.

Алексей уже сидел за столом. Он был в темно-синем сюртуке, безупречный, холодный — ни одной морщинки, ни одного неосторожного движения. За его спиной слуга в белых перчатках наливал чай из серебряного самовара. При звуке ее шагов Алексей поднял голову, и их взгляды встретились.

Она увидела его зеленые глаза — такие же, как в ту ночь. Тяжелые, непроницаемые. Ни тени нежности, ни сожаления. Только пустота. И еще — легкое напряжение в уголках губ, будто он хотел что-то сказать, но сдержался.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе утро, — ответила она, садясь напротив.

Слуга подал ей чай в тонком фарфоровом стакане с серебряным подстаканником. Она взяла чашку, поднесла к губам. Чай был горячим, с лимоном, но она не чувствовала вкуса.

— Вы хорошо спали? — спросил он, разворачивая газету «Санкт-Петербургские ведомости».

— Да, — солгала она.

— Я тоже.

Она не поверила. Под его глазами залегли тени — такие же, как у нее. Он не спал. Или спал плохо.

Они пили чай в молчании. Он смотрел в газету, но не читал — она заметила, как его глаза бегали по строчкам, не останавливаясь. Она смотрела на столешницу красного дерева, на скатерть из дамаста, на чашку. Где-то в доме тикали часы с кукушкой — подарок его матери, как она потом узнает.

— Сегодня я буду занят, — сказал он, не поднимая головы. — Дела в Коллегии. Вернусь к вечеру.

— Хорошо, — ответила она.

Он встал, поправил шейный платок — черный шелковый, завязанный сложным узлом, — взял портфель из тисненой кожи.

— Графиня, — сказал он, остановившись у двери.

Она подняла голову.

— Да?

— Вы... вы можете распоряжаться домом как хотите. Экономка вам покажет. Если нужны деньги на хозяйство, скажите дворецкому, он выдаст.

— Благодарю, — ответила она.

Он вышел. Анастасия осталась одна.

Она смотрела на его пустой стул, на недопитый чай, на газету, которую он оставил на столе. Внутри все сжималось от обиды, от злости, от странной пустоты.

«Он даже не смотрит на меня, — подумала она. — Как будто я мебель. Как будто ночью ничего не было».

Но она помнила. Она помнила его руки, его дыхание, его губы. Она помнила, как он вошел в нее — и как внутри все горело. И она ненавидела себя за то, что помнила.

Она поднялась к себе, села за стол, взяла перо. Решила написать брату. Бумага была шершавой, чернила — темно-синими, почти черными. Она писала медленно, выводя каждую букву:

«Сергей, милый брат. Я замужем. Ты знаешь, что я не хотела этого брака. И теперь я не знаю, счастлива ли. Может быть, нет. Может быть, никогда не буду. Но я жива. И это главное. Мой дом теперь — Петербург, Английская набережная, дом графа Палена. Если захочешь навестить, буду рада. Настя».

Она свернула письмо, запечатала сургучом и отдала слуге для отправки. Потом села у окна и стала смотреть на Неву.