Имение Шаховских, ночь после венчания.

Алексей стоял у окна в своей комнате — той, которую отвели ему на время свадебных торжеств. Смотрел в темноту, на мокрые стекла, на смутные очертания деревьев, раскачиваемых ветром. Дождь кончился, но ветер все еще гудел в трубе, и где-то в доме скрипели половицы.

Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Слышал, как гости разъехались, как хлопнула входная дверь, как мать Анастасии поднялась наверх, как стихли шаги. А потом — тишина. Такая густая, что звенело в ушах.

Он должен был идти.

Он знал это с того самого разговора с императрицей-матерью. Она не оставила ему выбора. «Я надеюсь, вы понимаете, что этот брак должен быть не только на бумаге». Он понимал. И дал слово. Честное слово, которое нельзя нарушить. Слово, которое сделает его палачом в собственных глазах.

Но сейчас, стоя у окна, он чувствовал, как тяжело поднять руку, чтобы взять свечу, как трудно сделать первый шаг. Не потому, что он не хотел ее. Наоборот — он хотел. Слишком долго смотрел на нее издалека, слишком долго запрещал себе думать о ней. А теперь она была его женой, и он имел право.

Но она не хотела его.

Он видел это сегодня — в ее холодных глазах, в ее каменном лице, в том, как она сидела за столом, не поднимая головы, как механически жевала, не чувствуя вкуса. Она не выбирала этот брак. Она подчинилась, как и он. И теперь он должен был войти в ее комнату и сделать то, чего она боялась.

«Ты чудовище, — сказал он себе, глядя на свое отражение в темном стекле. — Такое же, как твой отец. Только он убивал императоров, а ты будешь насиловать жену».

Он взял свечу и вышел в коридор.

Дверь в ее комнату была закрыта. Он постоял секунду, прислушиваясь. Тишина. Только ветер за окном и треск свечи. Потом тихо постучал и открыл дверь.

Она сидела на краю кровати — в белой ночной сорочке, с распущенными темными волосами, падающими на плечи. Босая. Без украшений. Только маленький золотой крестик на шее. Она была прекрасна — той хрупкой, почти прозрачной красотой, от которой у него перехватывало дыхание. В свете свечей ее кожа казалась фарфоровой, а тени под глазами придавали лицу выражение усталой покорности.

Но глаза ее были пусты. В них не было страха, не было надежды, не было даже злости. Только пустота.

Он поставил свечу на комод. Свет упал на ее лицо — бледное, сжатые губы, тени под глазами. Она не плакала. Но дрожала — едва заметно, как осиновый лист на ветру.

— Вы же понимаете, что мы должны, — сказал он.

Голос его был ровным, почти холодным. Он не хотел, чтобы она слышала его сомнения. Не хотел, чтобы она знала, как дрожат его руки.

Она подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — может быть, презрение, может быть, обреченность.

— Понимаю, — ответила она. — Делайте.

Он подошел ближе. Сел рядом на кровать — на расстоянии, не касаясь. Матрас прогнулся под его тяжестью, и она чуть качнулась, но не отодвинулась.

— Я не хочу причинять вам боль, — сказал он тихо.

— Вы уже причинили, — ответила она. — Тем, что приехали. Тем, что согласились.

Он замолчал. Не стал оправдываться. Она не знала, что у него не было выбора. Что его шантажировали карьерой. Что он дал слово императрице-матери. Она видела в нем только карьериста, который женился на ней из расчета.

«Пусть, — подумал он. — Так будет проще».

Он протянул руку, коснулся ее плеча. Она вздрогнула, но не отстранилась. Ткань сорочки была тонкой, почти невесомой, и под ней он чувствовал тепло ее тела, ее дрожь.

— Ложитесь, — сказал он.

Она легла на спину, закрыла глаза. Лицо ее было неподвижным, как у статуи. Только веки чуть подрагивали. Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри все переворачивается. Он не хотел этого. Не хотел брать ее силой, даже если она согласилась.

«Ты должен, — напомнил он себе. — Ты дал слово».

Он осторожно развязал ленту на ее сорочке. Она не шевелилась. Откинул ткань, открывая плечи, ключицы, грудь. Она была прекрасна — идеальная бледная кожа, изгибы, тени. Он провел пальцами по ее ключице. Она вздохнула, но не открыла глаз.

— Я не буду груб, — сказал он.

— Мне все равно, — прошептала она. — Делайте, что должны.

Он наклонился, поцеловал ее плечо — сухими губами, коротко. Она сжалась, но не оттолкнула. Он целовал ее шею, ключицу, грудь — медленно, почти нежно, пытаясь разбудить в ней хоть какой-то отклик. Но она лежала неподвижно, как кукла, с закрытыми глазами и сжатыми губами.

Он поднял голову, посмотрел на ее лицо. Слезы текли по щекам — тихо, беззвучно. Она не плакала вслух. Просто слезы катились из-под закрытых век и исчезали в волосах, оставляя блестящие дорожки на висках.

— Вам больно? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Делайте.

Он понял, что не сможет заставить ее хотеть его. Не сейчас. Может быть, никогда. Но он должен был выполнить обещание.

Он разделся — она не смотрела. Лег рядом, приподнялся на локте. Ее тело было напряжено, как струна. Он раздвинул ее колени — они поддались без сопротивления. Она лежала неподвижно, готовая терпеть.

Он вошел в нее — медленно, осторожно, стараясь не причинить боли. Она была сухой, тесной, и он чувствовал, как ей неудобно. Но она не вскрикнула. Только стиснула зубы и отвернула лицо к стене, зажмурившись.

Он двигался размеренно, холодно, как исполнял обязанность. Внутри не было страсти — только горечь и стыд. Он смотрел на ее профиль, на ее сжатые губы, на слезы, которые все текли и текли, и ненавидел себя.

Она терпела. Отдавалась. Но не отвечала.

Его тело, однако, реагировало помимо воли. Он чувствовал, как нарастает напряжение, как дыхание становится глубже. Ему хотелось ускориться, но он сдерживал себя, боясь сделать ей больно. Она лежала неподвижно, и только иногда ее пальцы впивались в простыню.

Когда он кончил, она не издала ни звука. Он отодвинулся, лег на спину. Смотрел в потолок, чувствуя, как тяжело дышать, как сердце колотится где-то в горле.

— Простите, — сказал он.

Она не ответила.

Он встал, натянул панталоны, набросил рубашку, взял свечу. В комнате пахло потом и воском.

— Я ухожу. Спокойной ночи.

Она лежала неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. Ее плечи вздрагивали — она плакала, беззвучно, чтобы он не слышал.

Он хотел сказать что-то еще — утешить, объяснить, что он не чудовище, что его тоже заставили. Но не мог. Он боялся, что если откроет рот, то выдаст себя. Выдаст, что ему тоже больно. Что он тоже не хотел этого брака. Что он не чудовище, а просто слабый человек, который не посмел ослушаться.

Он вышел в коридор, закрыл дверь и прислонился к стене. Закрыл глаза. В ушах все еще звучало ее молчание — тяжелое, как свинец.

«Что я наделал? — подумал он. — Что мы наделали?»

Он пошел в свою комнату — ту самую, которую отвели ему, — сел в кресло, уставился на догорающие угли в камине. И сидел так до утра, не смыкая глаз, прокручивая в голове каждое движение, каждый вздох, каждую слезу.

Анастасия плакала в подушку, не издавая ни звука. Она чувствовала, как тело еще долго дрожит, как между ног пульсирует и болит, как внутри все горит от стыда. Ей было противно — не от него, от себя. Потому что в какой-то момент, на секунду, она почувствовала... не удовольствие, нет. Но что-то. Тепло, которое разлилось где-то внизу живота, помимо ее воли. Она ненавидела себя за это тепло. Она хотела чувствовать только холод и пустоту. Но тело откликалось — предательски, стыдно, непрошено.

Она закусила подушку, чтобы не застонать, и плакала до тех пор, пока слезы не кончились. А потом лежала с открытыми глазами, глядя на огонь в камине, и ждала рассвета.

Она не знала, что он тоже не спал. Что он сидел в своей комнате, глядя на огонь, и чувствовал себя чудовищем. Что он проклинал себя за то, что не смог быть нежнее. Что он хотел ее — и ненавидел себя за это желание.

Они были так близко — в одной постели, в одном доме, в одной боли. И так далеко — как два берега одной реки, которые никогда не сойдутся.