Поднимаемся на третий этаж. Здесь уже серьезнее. Коридор завален каталками, разбитыми аппаратами ИВЛ, проводами. Со всех сторон лезут твари. Одна — полупрозрачный студень, внутри которого плавают кости, и он переливается, издавая звуки, похожие на плач младенца. Другая — прилепилась к потолку и выбрасывает длинные щупальца, которые хватают все, что движется. Третья — вообще не поддается описанию: комок плоти с множеством лиц, которые кричат, плачут, смеются одновременно.

— А вот эти, кажется, из психушки сбежали, — комментирует Гром, стреляя по щупальцам. — У них прямо талант к хоровому пению.

— Не отвлекайся!

Краг выходит вперед, поднимает руки, и несколько мелких тварей впечатываются в стены. Но их много, лезут из всех палат.

Из-за угла выбегает медсестра, белая как мел, тащит под руку пожилого пациента в халате. За ними по полу перетекает нечто, похожее на лужицу ртути, только черной и пульсирующей.

— Сюда! — кричит Гром, прикрывая их огнем.

Медсестра бежит в нашу сторону, пациент спотыкается и падает. Черная лужица настигает его — он начинает… таять. Не кричит, просто исчезает, как воск. Медсестра орет, Ирина хватает ее за руку и тащит к лестнице.

— Вниз, быстро!

Из лифта, который замер между этажами, доносятся крики. Кнопки горят, но двери заклинило. Вдруг створки разъезжаются, и оттуда вываливается комок щупалец, который тащит за собой тело охранника. Гром стреляет очередью, щупальца отпускают тело, тварь замирает. Но и охранник не шевелится.

Мы продвигаемся по коридору, зачищая палату за палатой. В одной — тварь, похожая на гигантский комок ваты, только из нее торчат руки, и она перекатывается, пытаясь накрыть. В другой — существо с телом человека и головой, состоящей из множества маленьких голов, которые постоянно кусают друг друга. Гром стреляет, я рву нити, Краг давит.

Добираемся до реанимации. Вот здесь-то, в центре зала, и висит разлом. Овальный, края рваные, красные, из него вырываются сгустки энергии, которые, падая на пол, превращаются в новых тварей. Размером он метра три в диаметре, пульсирует, и от него идет жуткий холод.

Вокруг — целое скопище монстров. Они сидят на телах погибших, жрут, переползают. Некоторые из них — просто бесформенные груды плоти, другие — жуткие гибриды людей и животных. Одна тварь — огромная, с ногами страуса и телом свиньи, но с человеческими руками вместо головы. Другая — клубок кишок, который ползет и издает звуки, похожие на орга́н.

— Работаем! — командую я. — Краг, держи массу. Гром, прикрывай. Я попробую закрыть разлом.

Я включаю «Чтение» — от разлома тянутся сотни нитей, связывающих монстров с ним. Рвать каждую — устану раньше, чем разлом закроется.

— Краг, сможешь сжать его своей силой?

Краг кивает, подходит ближе. Его пальцы начинают двигаться в воздухе, выписывая узоры. Разлом начинает пульсировать быстрее, но не сжимается. Твари прут еще активнее.

— Не получается! — рычит он.

— Давай вместе!

Пробую создать сферу вокруг разлома — как пробовал раньше. Воля сгущается, образуется полупрозрачный купол, который накрывает разлом. Сфера возникает, но какая-то рыхлая, не держит. А твари все прут, Краг отбивается.

Я добавляю усилия, сфера сжимается на пару сантиметров, но дальше — никак. Нос в крови, в висках стучит.

Гром стреляет, прикрывая нас, но тварей все больше. Одна из них — та, с ногами страуса — прорывается к нам, и Гром едва успевает отпрыгнуть. Он всаживает очередь в нее, но она не падает.

Вдруг из коридора появляются трое в капюшонах. Они двигаются быстро, слаженно, как бойцы спецназа, но без оружия. Один взмахивает рукой — перед нами встает прозрачный щит, который разрезает ближайших тварей пополам. Второй выбрасывает сгустки тьмы — они обволакивают монстров, и те застывают, превращаясь в камень, а потом рассыпаются в пыль. Третий подбегает к Крагу, кладет руки ему на плечо — раны затягиваются, Краг даже выдыхает с облегчением.

— Это кто? — выдыхает Гром, не опуская автомат.

Незнакомцы работают слаженно, словно всю жизнь только и делали, что резали тварей. Они зачищают остатки тварей за считанные минуты. Тот, что ставил щиты, подходит к разлому, делает жест — тот начинает пульсировать быстрее. Я понимаю, что надо помочь. Краг, восстановившись, добавляет своей силы. Втроем мы сжимаем сферу. Разлом уменьшается до размера мяча, потом до апельсина — и исчезает, издав смачный звук испускания газов человеком.

Слышу, как капает вода с потолка и как где-то в коридоре продолжает пищать медицинский прибор, — настолько становится тихо.

Поворачиваюсь к незнакомцам, но они уже отходят. Тот, что лечил Крага, задерживается на секунду, смотрит на меня из-под капюшона — лица не видно, но взгляд тяжелый, оценивающий. Кивает и исчезает за поворотом.

— Стоять! — кричит Гром, поднимая автомат, но их уже нет.

Ирина прикрывает глаза:

— Не чувствую их мыслей. Вообще никаких. Как будто пустота. Но они явно не обычные люди.

Гром озирается:

— Они не наши, не из аристократов. Магия какая-то странная…

Я смотрю в коридор, где исчезли фигуры. В голове всплывает разговор о «непереплавленных» — тех, кто выжил после экспериментов Морозовых. Такие же, как я. Не они ли это? Но откуда у них такие силы? И почему они помогают, но не хотят контакта?

— Значит, не время, — говорю вслух. — Но теперь мы знаем, что они есть и где-то рядом. Будем иметь в виду.

Гром хмыкает:

— Если их много и если они умеют такое… — он кивает на разлом, — то почему они до сих пор прячутся?

— Может, копят силы, — отвечает Лена. — Или ждут момента.

Я смотрю на нее. Мысль неприятная. Морозовых разгромили, но система, которая их породила, осталась. Двор, канцелярия, императорская семья — все они либо закрывали глаза, либо помогали.

— Ладно, — обрываю я. — Гадать можно долго. Пока они на нашей стороне — и ладно. Вернемся в «Воронок», там разберемся.

Осматриваем место. Разрушений много, но тварей больше нет. Пациентов, к счастью, успели эвакуировать почти всех, кроме тех, кто попал под раздачу. Тела погибших, врачей и больных, лежат в палатах. Жутко, но мы ничего не могли сделать.

Лена звонит Петрову:

— Алексей, прием. Как там наши ученые? У нас тут целый склад материала.

Петров отвечает с ноткой гордости в голосе:

— Уже выехали. Я, как только услышал про больницу, сразу позвонил в научное общество. Они сказали, за любой тушкой приедут хоть ночью.

Гром хмыкает:

— Надо будет с них процент за срочность брать. А то мы тут рискуем, а они только тушки забирают.

— Успеешь, — говорю я. — Для начала пусть вообще приедут, а потом будешь торговаться.

Выбираемся наружу. Солнце уже клонится к закату, небо оранжевое, и это кажется неправильным после того кошмара, что мы видели.

Садимся в машину. Молчим. Только когда отъезжаем, Гром выдает:

— А ведь все-таки… они могли и не помогать нам, а просто дать нам сдохнуть. Но помогли.

— У них могут быть свои счеты с теми, кто… стоит за разломами, — отвечаю я. — Если за ними вообще кто-то стоит… Хотя я прямо все больше уверен, что это те самые парни-аномалии из той истории с Морозовыми. Некоторых из них, Лена не даст соврать, я, тогда под временной фамилией Строганов, освободил от участи быть переплавленными. Как и тебя, Ирина.

Гром, глядя на дорогу, хмыкает.

Возвращаемся в «Воронок». В столовой Клавдия Петровна накрывает ужин. Гром, забыв про тварей, довольно улыбается и садится за стол.

— А где Марк? — спрашивает Анна.

— Опять свои подушки рассматривает, — вздыхает Лена. — Все еще светятся.

— Пусть светятся, — усмехается Гром. — Главное, чтобы сам не начал.

Я включаю телевизор, пока мы едим. Кажется, следить за новостями станет нашей новой ежедневной традицией…

«…Появилась информация, что частное агентство „Кодекс“, занимающееся ликвидацией аномалий, может быть причастно к созданию разломов с целью получения прибыли. Статус эксперта, предоставленный им канцелярией, находится под вопросом. Расследование продолжается…»

Я смотрю на экран. Потом на команду. Тишина.

— Ну вот, — говорит Гром, откладывая вилку. — Доигрались.

— Рано паниковать, — отвечаю я, хотя внутри все холодеет. — Завтра будем разбираться.

Но сам понимаю: завтра может быть поздно.

* * *

Петров сидит за столом в столовой. Вокруг него банки, коробки, ящики, пальцы бегают по экрану планшет, губы шевелятся.

Клавдия Петровна выходит из кухни с половником в руке, останавливается за его спиной, смотрит на банки с тушенкой, разложенные по сортам.

— Сто сорок три банки тушенки, — говорит она негромко. — Пятьдесят восемь сгущенки, крупы по мешкам взвесила. Ты это уже три раза пересчитал, Алексей.

— Четыре раза, — поправляет он, не поднимая головы. — Если мы попадем в осаду, каждая банка на счету. Я должен точно знать, сколько у нас ресурсов.

— Если ты меня доведешь своими подсчетами, — Клавдия Петровна замахивается половником, но не бьет, просто для острастки — по ходу, копирует стиль Веры, а может, та ее специально обучила этому стилю, — я тебя самого законсервирую. Ишь, бухгалтер выискался. Доведет до голодной смерти, а потом будет считать, сколько сэкономил на похоронах.

— Я не на похоронах экономлю, я на жизни! — Петров наконец поднимает глаза, но планшет не выпускает. — Вот смотрите: если мы будем расходовать по двести грамм мяса на человека в день, нам хватит на…

— Алексей, — доносится от окна. Гром сидит на подоконнике, автомат разобран на части, протирает затвор. Медленно так, спокойно — человек, который делал это тысячу раз. — Оставь Клавдию Петровну в покое. Она лучше тебя знает, сколько чего нужно.

Рядом с Громом на столе разложены обоймы, ножи, пара гранат. Он берет каждую обойму, проверяет пальцем пружину, откладывает.

Анна и Марк сидят на скамейке у входа в столовую. Анна проверяет снаряжение — разгрузку, подсумки, аптечку. Марк чистит пистолет.

Краги в углу. Наш Краг и Кракш — оба сидят прикрыв глаза, каменные пальцы едва заметно шевелятся, будто ощупывают невидимые нити под землей. Они слушают. Всегда слушают. Ирина сказала, они могут чувствовать вибрации на километры вокруг.

Скиталец в медблоке. Клавдия Петровна носила ему завтрак — вернулась, сказала: съел почти все, сидит спокойно, даже улыбнулся раз. Прогресс.

Наливаю кофе из термоса. Горький, горячий, обжигает горло. То, что надо.

— Докладывайте.

Петров подскакивает, будто его током ударило. Показывает планшет, на экране какие-то графики, сводки.

— Артем, я всю ночь мониторил ситуацию. В столице хаос. Беспорядки, погромы, полиция не справляется. Император… — Он запинается, сглатывает. — Император скончался сегодня в пять утра.

Даже Гром замирает с затвором в руке.

— Откуда данные?

— Официальные каналы молчат, но по закрытым — уже подтвердили. Новый император — второй сын, Алексей. Он уже выступил с обращением. — Петров разворачивает планшет, на экране запись, запускает видео.

Голос из динамиков жесткий, каждое слово как гвоздь.

«…Виновные в дестабилизации государства понесут суровое наказание. Особое внимание будет уделено тем, кто сотрудничает с враждебными силами из иных миров. Агентство „Кодекс“, чья деятельность привела к массовым прорывам аномалий, объявляется пособником инопланетных структур. Статус эксперта аннулирован. Все активы подлежат конфискации. Населению предписывается сообщать о любых контактах с представителями „Кодекса“».

Гром опускает автомат на стол.

— Вот и все. Доигрались.

— Погоди, — смотрю на Петрова. — Что дальше? Только слова или уже действия?

Вместо ответа слышу за воротами шум мотора. Подъезжает машина — черный представительский седан с гербом канцелярии на дверце. Вижу в окно, как из нее выходит чиновник в строгом костюме, в руках плотный конверт с сургучной печатью. Охрана у ворот пропускает его, но автоматы не опускают. Чиновник идет к крыльцу, ступает осторожно, будто боится испачкать туфли.

— Господин Серпов? — Он протягивает конверт. — Официальное предписание явиться в канцелярию для дачи показаний. Устное дополнение от его величества: вам дается сутки на размышление. Либо вы добровольно сдаете оружие и ваших… хм… существ, либо будете считаться мятежным формированием. Дальнейшее — по законам военного времени.

Забираю конверт, вскрываю прямо при нем. Бумага плотная, гербовая. Читаю вслух:

'Именем Его Императорского Величества Алексея Второго, Самодержца Всероссийского.

Предписание № 847/А

Гражданину Серпову Артему Сергеевичу, руководителю частного агентства «Кодекс».

В связи с выявленной деятельностью, направленной на дестабилизацию государственного порядка, пособничество враждебным силам из иных миров, а также сокрытие на подконтрольной территории существ нечеловеческого происхождения, предписывается:

Явиться в Императорскую Канцелярию для дачи показаний в течение 24 часов с момента получения настоящего предписания.

Сдать все имеющееся огнестрельное и магическое оружие представителям власти.

Передать всех находящихся на территории поместья «Черный Воронок» существ нечеловеческого происхождения для дальнейшей депортации или изоляции.

В случае невыполнения требований в установленный срок, а равно при попытке сопротивления или сокрытия указанных лиц и существ, агентство «Кодекс» будет объявлено мятежным формированием с применением всей полноты военной силы согласно законам военного времени.

Статус эксперта при Императорском Дворе аннулирован. Все активы агентства подлежат конфискации в пользу государства'.

Подпись, печать, дата. Все по правилам, все по красоте…

Смотрю на чиновника. Тот переминается с ноги на ногу, ждет.

— Сутки, говоришь? — усмехаюсь. — А если я сейчас отвечу?

Чиновник моргает.

— Э-э… вообще-то, предписание предполагает…

— Давай без бюрократии. Подожди десять минут. Решим все сразу.

Он колеблется, но кивает:

— Хорошо. Я подожду в машине.

Чиновник разворачивается и идет обратно к седану. Садится, но двигатель не глушит — видимо, готов уехать в любой момент.

Совещаемся в столовой. Я зачитываю письмо еще раз. Гром ходит вдоль стены, Анна и Марк жмутся к окнам, поглядывая наружу. Петров строчит в планшете, Клавдия Петровна гремит кастрюлями на кухне, но я знаю — она слушает, она всегда слушает.

— Варианты? — спрашиваю.

Петров поднимает голову, глаза красные, но взгляд цепкий.

— Если сдать оружие, нас просто арестуют. Потом суд, потом тюрьма. Если сдать крагов и скитальца — их убьют. Скорее всего, сразу на месте. Если не сдать — объявят мятежниками, и тогда… — Он разводит руками. — Тогда война.

— Значит, мятежники. — Гром пожимает плечами. Останавливается у окна, смотрит на забор. — Я с самого начала знал, чем это кончится. Когда мы взяли к себе первых крагов, когда полезли в эти разломы… Долго бы нас не потерпели.

Ирина сидит рядом с крагами, переводит им. Те молчат, только сжимают кулаки. Кракш, сидящий рядом, урчит что-то низкое, глухое.

— Они говорят, — тихо переводит Ирина, — что не просили убежища, чтобы потом сдаться. Они остались с нами, потому что мы не похожи на других. И что лучше умрут сражаясь, чем позволят себя убить.

— Никто не умрет. — Встаю из-за стола. — Идем, скажем этому типу, чтобы не ждал.

Выхожу на крыльцо, машу рукой охране, чтобы пропустили. Чиновник выбирается из машины, подходит, смотрит вопросительно.

— Передай своему императору, — говорю громко, — что мы не сдаемся. Ни оружия, ни существ. Если он хочет войны — он ее получит.

Чиновник кривится, но кивает. Садится в машину и уезжает. Седан скрывается за поворотом.

Возвращаюсь к своим:

— Ждем. Может, дадут сутки, может, нет. Будьте готовы.

Расходимся. Я выхожу на крыльцо, смотрю на небо. Серое, низкое. В такую погоду поспать бы как следует, но сегодня не до сна.

Сколько проходит времени — не знаю. Может, час, может, два. Тихое время. Но оно заканчивается.

А потом нарастающий гул.