— Хорошо, — говорю я после паузы. — Мы рассмотрим ваше предложение. Но окончательное решение — после детального анализа объекта и условий. И, разумеется, наша независимость останется приоритетом.

— За сотрудничество! — Воронцов поднимает бокал.

Все чокаются. Я делаю глоток из своего бокала — вино превосходное, с легкой кислинкой.

Граф Шувалов сидит напротив и уже тянется к бутылке, которую только что подал сомелье. Бутылка темного стекла, с гербом Воронцовых на этикетке.

— Петр Александрович, — говорит Воронцов, — это вино из моей личной коллекции, урожай девяносто восьмого. Уверен, вы оцените.

Граф наливает себе полный бокал, с наслаждением вдыхает аромат, делает глоток… и вдруг замирает.

Бокал с глухим стуком падает на скатерть, вино разливается по белоснежной ткани. Граф хватается за горло, глаза вылезают из орбит. Лицо наливается краской, он открывает рот, но вместо слов — только сиплый выдох.

Княгиня Оболенская вскрикивает, закрывая рот руками. Барон Врангель вскакивает, опрокидывая стул. Воронцов бледнеет и рвется к графу:

— Петр Александрович! Что с вами⁈ Воды! Врача! Немедленно!

Все повскакивали с мест. Кто-то звонит, кто-то мечется, кто-то кричит. Хватаю бутылку со столика, чтобы осмотреть. В голове только одна мысль: отравление? Покушение? Кто-то хотел убить графа прямо здесь, за столом, на глазах у всех?

Граф сидит, не в силах вымолвить ни слова, только хрипит и таращится на нас.

— Не двигайте его! — кричит княгиня.

— Вызовите скорую!

Паника нарастает. Я сжимаю бутылку и понимаю: сейчас начнется такое, что мало не покажется. Интриги, обвинения, разборки. И мы в самом центре этого.

Граф все еще молчит, только шевелит губами, будто пытаясь что-то сказать, но слова застревают где-то внутри. А вино на скатерти… оно светится. Слабо, едва заметно, но светится.

И тут граф, наконец, открывает рот, чтобы что-то сказать, и вместо обычных слов выдает:

Все за столом замирают. Граф округляет глаза, явно не понимая, что происходит.

— Петр Александрович, — осторожно спрашивает княгиня Оболенская, — вы в порядке?

Граф хлопает себя по губам.

— Что за черт? Я не хотел… О, черт, опять я рифму спел!

Барон Врангель, сидящий рядом, приподнимает очки и с интересом тянется к бутылке:

— Позвольте и мне попробовать? Это крайне любопытный феномен…

— Не смейте! — рявкает граф, но поздно: барон уже налил себе, глотнул — и тут же выдает:

Он смотрит на бокал с ужасом и восхищением одновременно.

Княгиня Оболенская прыскает в салфетку, но быстро берет себя в руки. Гром у двери давит усмешку, прикрываясь кулаком. Даже у меня уголки губ дергаются.

Воронцов бледнеет, потом краснеет, потом вскакивает:

— Что это значит⁈ — Он подзывает сомелье, тот подбегает, дрожа как осиновый лист. — Откуда это вино? Кто подавал?

— Князь, — лепечет сомелье, — это… это из вашей личной коллекции. Вы сами утром распорядились принести эту бутылку для особых гостей. Вот, я все помню, вы сказали: «Сегодня будет важный обед, подайте лучшее».

Воронцов хмурится:

— Я такого не говорил. Я просил приготовить вино из подвала, но не это. Я эту бутылку вообще первый раз вижу!

Граф Шувалов, который все это время сидел с трагическим выражением лица, вдруг изрекает:

Княгиня Оболенская уже не скрывает смеха, прикрываясь веером. Барон Врангель пытается заговорить прозой, но у него выходит:

Воронцов мечется между гневом и растерянностью. Остальные аристократы перешептываются, косясь то на бутылку, то на графа с бароном.

Я понимаю, что пора вмешаться. Встаю, забираю бутылку со столика, внимательно осматриваю. На донышке — слабый фиолетовый отсвет.

— Господа, — говорю я спокойно, — позвольте предложить. Вино явно с добавкой, и, судя по эффекту, безвредной. Кто-то просто решил пошутить, причем довольно безобидно. Я заберу бутылку в нашу лабораторию при научном обществе, мы проведем анализ и выясним, что это за вещество. А граф и барон, — я с трудом сдерживаю улыбку, — через несколько часов придут в норму, уверен.

Воронцов смотрит на меня, потом на бутылку:

— А если это не безвредно? Если это покушение?

— Если бы это было покушение, — пожимаю плечами, — граф уже лежал бы без чувств, а не радовал нас поэзией. Это скорее чья-то глупая шутка. Или испытание нового средства для поднятия настроения.

Граф Шувалов, услышав это, выдает:

Княгиня Оболенская уже откровенно хохочет, уткнувшись в плечо соседа. Барон Врангель пытается что-то записывать в блокнот, но рука дрожит от смеха.

Воронцов, видя, что паника улеглась, выдыхает:

— Господин Серпов, я вам доверяю. Заберите это чертово вино и разберитесь. Если узнаете, чья это работа, сообщите мне лично. Я с ними сам поговорю.

— Договорились, — киваю я, пряча бутылку в сумку.

Граф Шувалов встает, пытаясь сохранить достоинство:

Он выходит, сопровождаемый смешками. Барон Врангель тоже поднимается, но запинается и выдает:

— Михаил Борисович, не надо! — кричит ему вслед княгиня, но барон уже скрылся.

Мы с Громом переглядываемся. Он еле сдерживается.

Выходим на улицу. Гром, едва дверь закрывается, сгибается пополам:

— Стихами! Они говорят стихами! Я не выдержу, это лучший день в моей жизни!

— Заткнись, — шиплю я, но сам улыбаюсь. — Петров, завтра с утра займись бутылкой. Узнай, откуда она, кто ее мог подменить и чем таким нашпиговать.

— А если это просто вино с добавками? — пожимает плечами Гром, все еще давясь смехом.

— Тогда граф и барон будут говорить стихами до конца недели. И это станет лучшей рекламой ресторана. Представляешь вывеску: «У нас подают поэтическое вино!»

Садимся в машину. Я смотрю на бутылку в своих руках. Кто-то подменил вино. И этот кто-то явно целился в Воронцова или его гостей. Хорошо, что эффект оказался комичным. Но могло быть и хуже.

— Артем, — подает голос Петров, — а если бы это я выпил?

— Ты бы сейчас считал убытки в стихотворной форме. Представляешь, какой был бы хит на ярмарке тщеславия?

Петров обиженно замолкает. Гром заводит мотор.

* * *

На следующий день на завтрак Петров заходит с красными глазами, но естественно с планшетом и той самой бутылкой.

— Артем, я всю ночь пробивал эту бутылку по своим каналам. — Он плюхается на стул и разворачивает экран. — Смотри: вечером я отвез образец в научное общество, они сделали анализ эфирного следа и проверили происхождение по винным каталогам. Вино из частной коллекции дома Лебедевых. Эксклюзивная партия, таких бутылок всего двадцать в империи. У них эксклюзивный контракт с этим виноделом, больше никто не имеет права закупать эту марку.

— А Воронцов сказал, что это из его коллекции, — замечает Лена.

— Именно! — Петров тычет в планшет. — Я проверил по открытым источникам и через свои контакты в торговой палате — у Воронцовых никогда не было контрактов с этим виноделом. То есть бутылка — подделка. Этикетка с гербом Воронцовых наклеена поверх настоящей. А под ней — герб Лебедевых.

— Значит, кто-то подменил бутылку, — говорит Гром. — Чтобы что?

— Чтобы Воронцов подумал, что Лебедевы хотят его отравить или подставить, — предполагает Лена. — Или чтобы Лебедевы подумали, что Воронцов украл их вино.

— Или чтобы мы подумали, что кто-то третий хочет стравить эти дома, — добавляю я. — Петров, есть зацепки, откуда бутылка реально взялась? Кто ее мог подбросить?

Петров вздыхает:

— Научное общество дало только анализ и происхождение вина. Дальше — глухо. Я пробил по своим базам: эта конкретная бутылка из партии Лебедевых была продана через подставную фирму. Фирма зарегистрирована в офшоре, следы ведут… — он делает паузу, — к дому Стрижей.

— Стрижи? — удивляется Гром. — Те, которые с нами вроде как дружат?

— Через три посредника, но достаточно явно, — кивает Петров. — Если копать, можно найти концы. Вопрос — стоит ли?

Мы молчим, переваривая. Лена первой нарушает тишину:

— Вариантов несколько. Первый: Стрижи реально хотят подставить Лебедевых и стравить их с Воронцовым. Второй: Лебедевы сами организовали эту подставу, чтобы обвинить Стрижей. Третий: кто-то третий играет против всех.

— Четвертый, — добавляет Гром, — мы лезем в это дерьмо и получаем по полной.

Я смотрю на бутылку. Стекло темное, герб Воронцовых на этикетке смотрится чужеродно, если знать, что под ним — Лебедевы. Интрига, достойная аристократических игр.

— Петров, — говорю я наконец, — подготовь сухой отчет с фактами: бутылка подменена, оригинальное вино из коллекции Лебедевых, следы ведут к Стрижам. Без обвинений, просто данные. Отправь Воронцову и копию — Лебедевым. Пусть сами разбираются.

— А Стрижам? — уточняет Петров.

— А Стрижам ничего. Если они невиновны, им эта информация и так дойдет. Если виновны — пусть нервничают.

Петров кивает и начинает строчить в планшете.

— Закрываем тему? — спрашивает Лена.

— Закрываем, — подтверждаю я. — У нас своих проблем хватает. Новичков надо отправлять, скитальцев искать, разломы закрывать. А аристократы пусть сами грызутся. Наше дело — факты, а не разборки.

Гром одобрительно хмыкает:

— Мудро. А то влезем — потом не вылезем.

— Вот именно.

Мы переключаемся на завтрак, но бутылка еще какое-то время стоит на столе, напоминая о том, что в этом мире даже вино может быть оружием.

День проходит без особых приключений, без вызовов, в какой-то бытовой рутине, я бы даже мог счесть это своим первым выходным днем за последние месяцы.

Зато следующим утром такая роскошь в виде затишья была компенсирована сполна и даже с горочкой. С утра Вера оккупировала столовую и расхаживала вдоль стола с половником, как фельдмаршал перед битвой. Я еще не успеваю допить кофе, а она уже стоит надо мной.

— Артем, кастинг сегодня. Ты не забыл? Я вчера объявления расклеила.

— Помню, — киваю я, хотя забыл. — Петров организовал?

Из-за угла доносится стон. Петров выползает с планшетом, с какими-то наклеенными на него списками.

— Организовал, — мрачно говорит он. — Десять человек. Десять! Это ж сколько анкет проверять, потом собеседования, потом испытательный срок… И зарплата, зарплата!

— Алексей, — перебивает Вера, — если ты сейчас начнешь считать, я тебя самого заставлю готовить.

Петров затыкается и садится обратно.

К десяти часам в столовую начинают подтягиваться кандидаты. Первым заходит мужик в засаленном фартуке, с лицом человека, который видел жизнь во всей ее красе. Молча садится на стул, кладет руки на стол и пялится в одну точку.

— Представьтесь, — говорит Вера.

— Иван, — басом отвечает он.

— Что умеете готовить?

— Борщ. Щи. Уху.

— И все?

— А че еще надо? — Иван пожимает плечами. — Еда должна быть сытной и простой. Без выкрутасов.

Вера прищуривается:

— А если гости захотят, например, ризотто?

— Это че? — не понимает Иван.

Гром, сидящий у стены, хрюкает в кулак.

— Спасибо, Иван, мы вам перезвоним, — быстро говорю я.

Иван встает и уходит, возможно, так и не поняв, почему его не взяли.

Второй кандидат оказывается молодым парнем с горящими глазами и блокнотом, полным рецептов. Он влетает в столовую, видит Крага, сидящего в углу, и замирает.

— Ого! А это кто? — Он подбегает к каменному гуманоиду. — Слышь, чувак, а ты что ешь? Камни? А можно рецепт? Я могу приготовить что-нибудь для твоего народа!

Краг медленно поворачивает голову, смотрит на парня желтыми глазами и издает низкий рык. Ирина, сидящая рядом, переводит:

— Он говорит, что, если ты не отойдешь, он тебя съест.

Парень отскакивает, но глаза его продолжают гореть.

— Я, вообще-то, повар-экспериментатор! — заявляет он. — Могу готовить блюда с добавлением магии, кристаллов, эфира! Это же прорыв!

— А обычную яичницу ты приготовишь? — спросила Вера.

— Обычную? — парень морщится. — Скучно.

— Иди, — машет рукой Вера. — Не задерживай.

Парень обиженно вышел, бормоча про консерваторов.

Третий кандидат — худой, нервный мужчина в очках. Он входит, оглядывается, замечает Крага и белеет.

— Эт-то… это кто? — заикаясь, спрашивает он.

— Наш сотрудник, — спокойно отвечаю я. — Не бойтесь, он не кусается.

— Ага, не кусается. — Мужчина пятится. — Я… я, наверное, не подойду. У меня аллергия на… на каменных.

И выбегает.

Четвертая — женщина лет пятидесяти, круглолицая, с доброй улыбкой. Представляется Клавдией Петровной.

— Я тридцать лет в школе работала, — рассказывает она. — Столовой заведовала. Детей кормила. А теперь на пенсии, скучно стало. А тут объявление — повар нужен. Я и пришла.

— А с каменными гостями работали? — спрашивает Вера, кивая на Крага.

Клавдия Петровна оглядывается, ничуть не пугается:

— Ой, а он симпатичный. Ему, наверное, отдельную посуду надо? И кашу погуще? Я таких раньше не кормила, но научусь. Главное, чтоб люди сыты были.

Вера довольно кивает:

— А яичницу сможете?

— Легко! Хотите, прямо сейчас сделаю?

— А давайте тестовое задание, — предлагаю я. — Все кандидаты, кто остался, пусть приготовят что-нибудь простое. Например, яичницу с беконом. И мы выберем лучшего.

Пятый кандидат, который до этого стоял в углу и молчал, оживляется. Парень лет тридцати, в чистом фартуке и с набором ножей за поясом. Он представляется Денисом, профессиональным поваром из ресторана, который недавно закрылся.

— Яичница? — переспрашивает он с легким презрением. — Хорошо, я покажу класс.

Шестой кандидат, молодой студент кулинарного техникума, робко поднимает руку:

— А можно мне тоже попробовать? Я учусь, но очень стараюсь.

— Давайте, — машет Вера.

На кухне начинается столпотворение. Клавдия Петровна работает спокойно, уверенно, без лишних движений. Через пять минут у нее уже шипит на сковороде яичница с беконом, пахнет, надо сказать, о-о-очень аппетитно.

Денис, профессиональный повар, пытается показать высший пилотаж: жарит яичницу на оливковом масле, добавляет какие-то специи, украшает зеленью. Но в процессе роняет ломтик бекона на пол, поднимает его, быстро обтирает и все равно кладет на тарелку.

Студент техникума суетится, разбивает два яйца мимо сковороды, долго вытирает плиту, и в итоге его яичница подгорает.

Устраиваем дегустацию. Петров, после долгих подсчетов, заявляет, что Денис использует слишком дорогие ингредиенты, а студент — перерасход продуктов. Ирина отмечает, что яичница Клавдии Петровны самая домашняя и вкусная.

В конечном итоге выбираем Клавдию Петровну. Денис долго возмущается, но Петров показывает ему видео, где тот роняет бекон на пол, и повар ретируется.

После кастинга Вера знакомит новую помощницу с кухней. Клавдия Петровна сразу берется за дело — проверяет запасы, щупает крупу, принюхивается к специям. Вера довольно кивает.

А мы собираемся в учебном корпусе. Анна и Марк уже ждут.

— Сегодня у вас самостоятельное задание, — объявляю я. — Мелкий разлом на окраине. Легкий, «бета-минус». Ирина пойдет с вами, но не как нянька, а как наблюдатель. Гром будет на подстраховке.

Провожаем группу. Анна и Марк сидят в машине с такими лицами, будто их на расстрел везут. Ирина, как всегда, спокойная, с закрытыми глазами — слушает эфир. Гром за рулем, хмурый, но я уверен на сто процентов: если что, он прикроет. Он прощание кивает мне: мол, не ссы, командир.

Я остаюсь стоять во дворе. Странное чувство — отпускать новичков в первый самостоятельный выезд. Вроде бы все предусмотрели, а на душе кошки скребут. Сам когда-то так же начинал. Только у меня не было такого Грома.

Где-то далеко ухает сова. Или не сова — мало ли кто теперь водится в окрестных лесах после всех разломов.