Раньше я действительно считал, что новый император — просто жёсткий прагматик, возможно, одержимый идеей порядка. Ну, бывает. Власть меняет людей. Но теперь… Камеры таких коптеров должны проходить калибровку перед каждым вылетом, их точность — до десятых долей градуса. А может, это просто маг с уникальным даром — маскировать тепловой след. Леонид делает нас незаметными для глаз. Почему бы не существовать кому-то, кто делает невидимым для тепловизоров?

Я много повидал, больше чем все мои маги-аномалы вместе взятые, но такую магию не встречал ни Арателем, ни Артемом. Если тепловизор показывает, что нет нормальной температуры тела, значит, её действительно нет.

Вспоминаю штурм поместья. Тогда мне казалось, что это просто политическая акция — новый император решил показать, кто в доме хозяин. Уничтожить «Кодекс» как символ неподчинения. Но теперь можно посмотреть на это иначе. Например, как на попытку уничтожить всех, кто встал на пути… «нелюди»? Можно включить параноика и идти дальше. Облавы на Сильверов — это не просто ксенофобия. Это охота на «конкурентов». Кто в этом заинтересован? Кто гонял их в родном мире, в Эфириуме? Неясная четвёртая силы, которая пробралась и в наш мир. Где пределы этой силы? Кто гарантирует, что она остановится на сильверах и крагах, и следующими у них на очереди не аномалы — люди с дарами, которых новый император уже обязал лицензироваться? А потом и все, кто откажется подчиняться.

Предыдущего императора тоже святым не назовёшь, глаза крепко закрывал на «Прометей», но… не опускался до такого. Он играл по правилам. А этот… кто он? Самозванец, который захватил трон, подменив наследника? Кто-то, кто только притворяется человеком? И то, и другое вместе?

Глаза слипаются, но спать не хочется. В голове стучит мысль: если не действовать сейчас, я добровольно оставлю шанс этому «режиму» моего «параноика» стать реальностью. Фактически, я скажу: пусть следующими будут Краги. Пусть потом будут и аномалы, нам не привыкать. А потом путь буду и я сам и все, кто мне доверяет.

Нужны союзники. Все, кто тоже пострадал от нового режима. Те, кому есть что терять.

Беру телефон, набираю номер Новикова.

— Серпов? — голос Бориса Борисовича звучит ровно, без удивления. — Если ты во поводу Сильверов, то сразу скажу: у них всё нормально…

— Борис Борисович, — перебиваю я. — У меня есть кое-что, что нужно вам показать. Но сначала вопрос: вы… замечали странности в поведении нового императора?

На том конце тишина. Потом Новиков издаёт короткий смешок — невесёлый, я бы сказал, растерянный.

— Ты это с чего вдруг вообще? — спрашивает озадаченно. — Странности? Какие странности?

— Борис Борисович, я серьёзно. — Я делаю паузу. — Отвечайте.

Снова молчит. Дышит в трубку, обдумывает.

— Замечал, — говорит он наконец, и голос его становится тише, будто опасается лишних ушей. — И не только я. Что у вас?

— Видео с дрона, — отвечаю. — Император вышел на балкон. Тепловизор показывает, что… он возможно не император.

Длинная пауза. Я слышу, как Новиков ходит, мерит шагами комнату или где он там.

— А кто? — спрашивает он тупо. — Вы уверены?

— Камера исправна. По крайней мере, из того источника, который не прислал бы мне видео с неисправной.

Новиков молчит. Я жду.

— У меня тоже кое-что есть, — говорит он наконец. — Кое-какие документы. Но по телефону не буду. При встрече.

— Почему вы раньше не сказали? — спрашиваю.

— А ты подумай, — отвечает он. — Сам-то знаешь, кому здесь можно или не можно доверять? А ещё думал, у меня паранойя.

— Тогда я готов вас обрадовать — теперь мы имеем двух параноиков. — объявляю я. — Поэтому собираем параноидальное совещание. Поговорю с Воронцовым, может у него. Тоже человек со своими счётами с Беловым.

— Кого приглашаем? Я бы призвал ещё Лебедева-младшего — его отец отстранён, он тоже недоволен.

— Пускай. — Говорю. — Ветрова нужно тоже. Он предоставил это видео. Его воздушную службу хотят национализировать, так что интереса у него будет достаточно.

— А Шереметева? — уточняет Новиков.

— Пока нет. Он ещё не проверен.

— Что насчёт Волковой?

— Нет. — Отвечаю твёрдо, хотя и у самого была мысль её призвать. — Она уже сделала больше, чем кто-либо. Материалы, которые у меня есть — её рук дело. Но если она засветится на таком совещании, а дело провалится, Белов уничтожит её первой. У неё и так конфисковали почти всё. Пусть сидит в тени. Если мы выиграем — она выйдет сама. А если проиграем — останется хотя бы один человек, который сможет продолжить. Нечего подставлять единственного союзника, который уже рискнул всем.

— Хорошо, — Новиков вздыхает. — Я подготовлю документы.

— Тогда послезавтра встречаемся у Воронцова. Я позвоню ему сейчас.

— Договорились.

Он бросает короткое «До встречи» и кладёт трубку.

Я звоню Воронцову. Тот берёт трубку после первого гудка.

— Есть разговор, — говорю. — Серьёзный. Я, Новиков, Лебедев-младший, Стриж. Собери совещание у себя в особняке.

— Когда? — с ходу спрашивает он. Нравится мне, когда вот так, без соплей.

— Послезавтра вечером.

— Приходите. Я предупрежу охрану.

— И, князь, — добавляю. — Темы будем поднимать серьезные, отнесись соответствующе.

Воронцов молчит. Долго. Потом говорит тихо, почти шёпотом:

— Принял. Приезжайте.

Он кладёт трубку.

Куда ж я вечно лезу, а?

* * *

Перед особняком Воронцова охраны больше обычного. Гром остаётся снаружи — контролирует периметр вместе с людьми князя. Леонид тоже не заходит, на всякий случай, если понадобится сделать группу незаметной. Ирина со мной, как ментальный сенсор, чтобы проверять искренность присутствующих.

Заходим в гостиную. Здесь уже собрались: Воронцов, Новиков, Лебедев-младший, Стриж. Князь Воронцов в чёрном сюртуке. Пожимает руку молча, без обычных светских любезностей, взгляд тяжелее обычного.

Борис Новиков сидит в кресле у окна, перед ним на столике ноутбук и кожаная папка. Вид у него сосредоточенный, даже мрачный — не тот весёлый инженер, который шутил про разгромленную лабораторию.

Барон Лебедев-младший — в старомодном камзоле, нервно крутит перстень на пальце. Ему, наверное, лет тридцать, но выглядит он старше.

Майор Ветров — в штатском, усталый, но держится прямо, военную выправку не спрячешь. Он сдержанно кивает мне.

Ирина садится чуть в стороне, на стул у стены.

Воронцов закрывает дверь, жестом приглашает всех за стол.

— Мы собрались здесь, — говорит он, обводя взглядом присутствующих, — потому что всех нас объединяет одно обстоятельство: при новом правлении каждый из нас оказался в невыгодном положении. Однако сегодня Серпов привёл некоторые данные, которые выходят за рамки обычных политических разногласий. Я предоставляю ему слово.

Люблю, когда меня представляют как фокусника, который сейчас вытащит кролика из шляпы. Только кролик у нас — тепловая аномалия, а шляпа — ноутбук Воронцова.

— Прежде чем я покажу то, что принёс, — говорю, поднимаясь, — я хотел бы услышать вас. Каждый из вас имеет свою причину быть недовольным. Назовите их. Чтобы мы понимали, с кем имеем дело и кому доверяем.

Воронцов усмехается, но говорит совершенно невесело.

— Меня Белов открыто обвинил в том, что я «нарочно дал слабых магов» на штурм твоего поместья. — Он смотрит на меня. — Я, конечно, не давал лучших — зачем мне терять своих людей из-за императорских амбиций? Но Белов сделал из этого публичное обвинение. Теперь я под негласным надзором, старые союзники отвернулись, боясь гнева. Мой род теснят, влияние падает. — Он хмурится, трёт переносицу. — И ещё: я трижды просил аудиенции. Трижды получил отказ. При старом императоре это было немыслимо. Говорят, Алексей принимает только Белова и ещё пару приближённых. Остальным — письменные ответы за подписью секретаря. — Воронцов качает головой. — Ладно. Я хочу вернуть свой вес и наказать тех, кто меня унизил.

Новиков кивает, открывает папку.

— Мой Дом отвечал за водоснабжение трети Москвы и магическую очистку воды. Новый император передал эти контракты другому Дому — верным людям Белова. Нам оставили лишь мелкие заказы на периферии. Я потерял не только доходы, но и доступ к стратегической инфраструктуре. — Он делает паузу. — И ещё: он перестал есть мою рыбу. Раньше, как хотите, так и воспринимайте, но Алексей обожал форель из моих личных прудов. Я сам привозил, когда он был наследником. А теперь — отказ. Сказал, что не ест рыбу вообще. С каких пор?

Лебедев-младший крутит перстень, потом с силой сжимает его в кулаке.

— Мой отец был близок к прежнему правителю. После воцарения Алексея, его отстранили от всех советов. Меня держат на вторых ролях, не дают развивать семейный бизнес — иллюзионную магию, сценографию. Наш новый правитель целенаправленно выдавливает старую аристократию. — Он поднимает глаза. — Да, и… в день рождения моего отца, наследник всегда присылал короткую записку с пожеланиями. Своими руками писал. В этом году — тишина. Даже секретарь не отметился. Как будто забыл, что этот человек для него значил. Я хочу вернуть влияние Дома. Не ради власти — ради того, чтобы нас не стирали в порошок.

Значит, император забыл поздравить старого Лебедева с днём рождения. Мда. У меня тоже день рождения скоро, но я хотя бы не рассчитываю на открытку от Алексея. Хотя, если он пришлёт, я её сожгу.

Стриж говорит последним. Майор достаёт из кармана сложенный лист с печатью и кладёт на стол.

— Глава Дома уполномочил меня. — Он коротко кивает. — Сам не сможет присутствовать, но его голос — мой. По закону доверенность на право голоса в Совете действительна, если засвидетельствована Канцелярией. А она засвидетельствована. Итак. Мой Дом отвечает за воздушный контроль. Император Алексей потребовал передать все разработки и частоты под личный контроль Белова. Фактически — национализировать воздушную службу. Я сопротивляюсь, но мои позиции слабеют. Кроме того, я благодарен вам за спасение дочери. Она звонила, рассказывала, как вы её приняли, как она теперь… живёт полной жизнью. — Ветров вздыхает. — А что до императора, то было дело, я докладывал ему лично. Мы говорили минут десять. За это время он ни разу не моргнул. Ни разу. Я специально не следил за этим, но заметил. Потом уже стал наблюдать — и вот точно, ни разу! Глаза открыты, взгляд немигающий. Я тогда решил, что это мне кажется, ну, мало ли, устал там. Но теперь… — майор обводит всех взглядом. — Официально же, я хочу, чтобы наш Дом сохранил независимость и отомстил за давление.

Я киваю. Ирина, сидящая в стороне, чуть заметно кивает мне — неискренности не заметила.

— Тогда смотрите, — говорю и выкладываю на стол свою папку.

Компромат Волковой. Финансирование «Прометея» из казны, подписи, печати. Переписка старого императора, где наследник Алексей назван «куратором особого сектора». И сводки, что он знал о «Переплавке» и не препятствовал.

— Это доказывает, — комментирую, — что нынешний император был причастен к незаконным экспериментам над аномалами. Но это политика. А теперь — факты, которые заставляют усомниться в его природе. А теперь — самое интересное.

Кладу на стол флешку. Воронцову вставляет её в ноутбук, запускает, выводит на большой экран.

На экране — знакомое кино, которое я давеча уже смотрел. Ночь, императорский дворец, балкон. Фигура у перил. Две картинки: оптика и тепловизор.

— Беспилотник проводил плановый облёт периметра, — поясняю. — Император вышел на балкон. На тепловизоре — отсутствие нормальной температуры тела. Нет теплового следа дыхания. Камеры, если что, заведомо исправны, майор подтвердит. Собственно, ему мы и обязаны — он рискнул скопировать запись до её уничтожения.

В гостиной тишина. Лебедев-младший бледнеет, смотрит на экран, потом на меня.

— Вы уверены, что это не монтаж? — голос у него срывается.

— Уверен, — говорю я.

— Абсолютно, — добавляет Ветров.

Новиков достаёт бумаги из своей папки.

— Ну тогда и у меня кое-что есть. — Он шуршит документами. — Мой Дом, помимо воды, курирует поставки медикаментов для дворцовой аптеки. Так вот: заказы на антигистаминные для наследника прекратились в первый же день после воцарения. А у него была подтверждённая аллергия, которая не могла пройти за один день. Дальше. — он выкладывает другую бумагу, — у меня есть человек в Канцелярии, в службе безопасности. Он и передал: в ночь смерти старого императора камеры в крыле наследника отключали на два часа. Официально — профилактика, но это было несанкционированное отключение по приказу сверху. Я не знал, с кем делиться такой информацией — иные сочли бы заговорщиком. Теперь, после того, что показал Серпов, я уверен: мы имеем дело с самозванцем. Или с существом, которое только притворяется человеком.

Лебедев-младший сглатывает.

— Допустим, это правда. Но если мы выступим открыто, Белов обвинит нас в измене. Нас арестуют, наши дома конфискуют. Нужна юридическая процедура, которая защитит нас от ответных обвинений.

Воронцов откидывается в кресле, смотрит на него.

— Статья 12 Уложения о Престолонаследии, — произносит он медленно, чеканя каждое слово. — При наличии обоснованных сомнений в дееспособности или личности императора Совет Родов имеет право потребовать независимого медицинского освидетельствования. Если император откажется — это автоматически считается признанием несостоятельности. Совет может временно отстранить его от власти до выяснения обстоятельств. Главное, что мы должны действовать сообща. Четырёх нас достаточно. По Уложению, если три великих рода требуют освидетельствования, Совет не вправе отказать. Не забывайте, это не голосование, а юридическая процедура. Возможно, кто-нибудь из других родов, тех, кто боится Белова, скорее всего, присоединятся к нам, когда увидят, что мы не отступаем.

— Мой отец уже стар, — добавляет Лебедев-младший, — но он передаст свой голос мне.

— Я официально вношу предложение о медицинском освидетельствовании императора на заседании Совета через три дня, — говорит Воронцов. — Каждый из вас публично поддержит меня?

— Да, — кивает Новиков.

— Да, — подтверждает Лебедев-младший.

— Да, — говорит Стриж.

Я поднимаюсь.

— Я не аристократ, у меня нет голоса в Совете. Но у меня есть информация, которая связывает всё воедино. И я хочу, чтобы вы поняли: если мы не сделаем это сейчас — через месяц или два Белов уничтожит вас поодиночке. Он уже начал. Воронцов — под негласным надзором. Новиков — потерял ключевые контракты. Лебедевы — отстранены от советов. Стрижи — национализация. А я — враг государства, объявленный официально. Следующим шагом будут аресты и конфискации. Про Волкову можно не напоминать?

— Ты нужен на заседании, — говорит Воронцов. — Как свидетель. По Уложению о Престолонаследии есть процедура: если кто-то из членов Совета предоставляет доказательства, он может пригласить свидетеля для дачи пояснений. Формально — ты будешь моим приглашённым свидетелем. Никто не сможет тебя выгнать.

— А если попробуют?

— Тогда мы сошлёмся на ту же статью, — усмехается Воронцов. — И потребуем, чтобы его возражения были занесены в протокол. Публичность — наше оружие. Он не рискнёт устраивать публичный скандал.

Тишина. Воронцов заканчивает:

— Текст заявления мы согласуем сегодня.

— Я распоряжусь, чтобы беспилотники с усиленными микрофонами в день заседания более усердно охраняли окна Зала Совета и вели запись происходящего, — добавляет Стриж. — Это страховка на случай, если Белов попытается подделать протокол.

— Постойте, — останавливаю я. — Мы так и не обсудили главное. Допустим, император соглашается на экспертизу. Что она покажет? Вот к примеру, покажет, что он человек. Тогда что?

— Учите матчасть, — качает головой Воронцов. — Статья 12 даёт иммунитет обвинителям, если они действовали на основании обоснованных сомнений. Даже если экспертиза их не подтвердит, нас не тронут. Разве что, репутация будет разрушена. Наши Дома потеряют влияние окончательно.

— А если он откажется?

— Тогда Совет обязан отстранить его до выяснения обстоятельств. — Воронцов сжимает переносицу. — Если он откажется — мы выиграем время. Сможем обнародовать документы, видео в широкую прессу, потребовать повторной экспертизы уже силами Совета, а не его людьми.

— А что это вообще за экспертиза? — спрашиваю я. — Анализ крови? ДНК? Это же не мгновенно.

— По Уложению, при сомнениях в личности императора назначается магический анализ крови. Сравнение с родовым артефактом династии. Результат получают через три дня. — Воронцов пожимает плечами. — Этого достаточно, чтобы либо подтвердить, либо опровергнуть подлинность.

— А если он — самозванец, но его кровь всё равно совпадёт? По любым причинам.

— Родовой артефакт хранит магический отпечаток династии. Если кровь не принадлежит наследнику — не совпадёт. Обмануть это невозможно. По крайней мере, так считается.

— Значит, нам нужно, чтобы он согласился на эту экспертизу, — подвожу итог. — И тогда либо артефакт покажет несовпадение, либо император откажется в последний момент, что тоже будет признанием.

— Именно, — кивает Новиков.

— А если согласится и окажется посторонним человеком или… не человеком? — спрашивает Лебедев-младший.

— Тогда его арестуют по обвинению в самозванстве, — тихо говорит Воронцов. — Или, скорее, Белов попытается вывезти его, но мы этого не допустим.

— Ладно, — говорю я. — Тогда встречаемся в Совете через три дня.