Три дня пролетают как один миг и как три года одновременно.

Я почти не сплю — всё прокручиваю в голове документы, видео и бумаги, которые Новиков привёз на совещание. Каждую ночь сажусь за стол, перебираю их, и каждый раз утыкаюсь в один и тот же вопрос: что мы делаем? Шантажируем императора? Требуем медицинскую экспертизу? Если он окажется обычным человеком — нам конец. Если не окажется — тоже не факт, что мы доживём до следующего утра.

Утром третьего дня я стою перед зеркалом в своём кабинете и поправляю галстук. Тёмно-синий костюм, белая рубашка, начищенные ботинки — всё как полагается для визита в Суд Родов. Гром заходит без стука, замирает в дверях, оглядывает меня с ног до головы и хмыкает.

— Вылитый аристократ, — говорит он. — Только перстня не хватает.

— Обойдутся, — бурчу я, застёгивая запонки. — Машина готова?

— Ждёт у ворот. Воронцов всё уладил. — Гром поправляет воротник. — Временный пропуск на выезд и въезд. Охрана предупреждена, досматривать не будут. Сказали, что едет свидетель по вызову Совета.

— А охрана?

— Мы с Леонидом с тобой. Ирина тоже едет — как сенсор. Лена остаётся за старшую на базе.

Я киваю, ещё раз оглядываю себя в зеркале и думаю, что сейчас, наверное, выгляжу как человек, который идёт на собственную казнь. Или на чужую. Разница невелика.

Как Воронцов это провернул до конца — не знаю, но сегодня даже для моей машины сделали временный пропуск для проезда через блокаду. Наверное, Белов скрежетал зубами, когда подписывал.

Выхожу во двор. Ворота открыты, за ними — чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами и проблесковым маячком. Солдаты у блокпоста стоят по стойке смирно, пропускают без слов. Сажусь в машину.

— Князь Воронцов просил передать, — говорит он, когда мы расселись. — В здание Совета пропустят только вас, господин Серпов. Ваши люди останутся в машине или в холле, если охрана допустит.

— Благодарю, — отвечаю я.

Едем молча. Вскоре к нам присоединяется серебристый джип с людьми Воронцова. У обоих машин включаются мигалки, и следом подтягивается полицейский эскорт. Дорогу расчищают, патрули на перекрёстках замирают. Я смотрю в окно на просыпающийся город, на людей, которые спешат на работу, на патрули, уже вышедшие на свои маршруты. Обычное утро в столице Российской Империи. Только для нас оно совсем не обычное.

В мыслях снова и снова возвращаюсь к юридической конструкции, которую выстроил Воронцов. По Статье 12 Уложения о Престолонаследии, любой член Совета Родов имеет право потребовать медицинского освидетельствования императора при наличии обоснованных сомнений в его дееспособности или личности. Воронцов, как глава Дома, такое право имеет. А я, как человек, предоставивший доказательства, могу быть приглашён на заседание в качестве свидетеля. Всё законно. Воронцов лично разослал уведомления всем главам родов — и лояльным, и нелояльным, и нейтральным. Сбор Совета — событие публичное, его не скроешь. Белов, конечно, в бешенстве, но возражать не может — Статья 12 даёт Воронцову право вето на любые попытки отложить или отменить заседание.

Мы подъезжаем к зданию Совета. Улицу перекрыли за два квартала: машины ДПС с мигалками, кордоны, патрули с автоматами. Нашу процессию пропускают без остановки. У самого входа плотное оцепление гвардейцев в парадной форме, с магическими браслетами. Между ними снуют люди в штатском с рациями. Паркуемся в специальном кармане для делегатов. Над крышей здания, невысоко, кружат несколько беспилотников — те самые, о которых говорил Ветров. Чёрные, матовые, с мигающими огнями. Смотрят вниз, на нас на всех.

Огромное серое здание, колонны, гербы главенствующих родов над входом. Почти все. Герба Волковых нет. Пустое место на фасаде, как выбитый зуб. Быстро сработали. Я смотрю на эту проплешину и думаю: Варвара, тебя тут уже вычеркнули. А ведь без тебя я бы здесь даже не стоял.

Охрана на входе проверяет наши документы, сверяется со списком, и один из них, старший, кивает:

— Господин Серпов — в зал. Остальные — в комнату ожидания на первом этаже.

Гром хочет возразить, но я кладу руку ему на плечо.

— Всё в порядке, просто ждите.

Секретарь в сером сюртуке жестом приглашает меня следовать за ним. Проходим по длинному коридору с мраморными полами, мимо портретов неких значительных персон. Потом ещё один коридор, и, наконец, массивные дубовые двери. Секретарь толкает их, и я вхожу.

Зал заседаний обширнее, чем я представлял. Высокий потолок с лепниной, тяжёлые люстры из хрусталя, вдоль стен портреты всех императоров, начиная, вероятно, с самого первого. В центре длинный стол, за которым уже сидят главы родов. Каждый в своём кресле, с гербом на спинке. Я насчитываю человек двадцать — все великие роды империи. Воронцов — слева, рядом с ним Новиков. Дальше сидит Лебедев-младший — он теперь представляет род, отец передал ему право голоса. В конце стола — Ветров с доверенностью от Стрижей. Место Волковой пустует, Морозовых тоже нет, с ними всё понятно. Остальные лица мне незнакомы — кто из них за императора, кто против, я понятия не имею.

Во главе этого длинного стола, на чуть возвышающемся кресле с гербом империи, сидит молодой человек. Император. И скажу так, что с тем человеком, которого я видел ранее на портретах, я бы, честно говоря, его не сличил. Там он больше похож на приличного молодого человека с хорошим фотошопом. А здесь, вживую, он выглядит иначе. Лет тридцать, лицо приветливое, улыбается. Светлые волосы зачёсаны назад, глаза серые, внимательные. Если бы я встретил его на улице, решил бы, что это удачливый менеджер среднего звена, а не самодержец. Ну может, не менеджер, может, обычный аристократ, чуть уставший, чуть надменный. Ему бы ещё корону, но короны, увы, не входят в императорский дресс-код здешнего времени.

Чуть сбоку от императорского кресла — Белов. По крайней мере, больше так близко с императором быть некому. Да и похож издалека на свой портрет в УНМА: та же прямая спина, тот же чёрный костюм, та же ледяная неподвижность. Стоит, как нерукотворный памятник самому себе.

Включаю «Чтение». Зал наполняется нитями. Сотни линий, тянущихся от каждого к каждому.

Нити Воронцова напряжены, цвета раскалённой меди. Тянутся к Новикову, ко мне, к Лебедеву-младшему, к Ветрову. К императору — ни одной. Нити Новикова спокойные, тёмно-синие, с золотистыми вкраплениями — это его деловые связи с партнёрами и союзниками. К императору тянется тонкая, почти прозрачная нить — сухая, служебная, личной симпатии там нет. Лебедев-младший — нити неровные, с оранжевыми проблесками, которые я понимаю как тревогу. К владыке его нить тонкая, натянута, вот-вот лопнет. Что касается Ветрова, его нити стального цвета, жёсткие, некоторые как проволока, некоторые как металлические прутья. К императору идёт одна такая, но она оборвана.

Нити остальных говорят сами за себя. Большинство персонажей тянутся к императору толстыми, липкими жёлто-золотыми нитями — лояльность, надежда на милости. Некоторые источают бледно-зелёные, там есть и нейтральные, есть деловые. Есть и несколько тёмно-бордовых — недовольство.

Нити императора серебристо-белые, с металлическим отливом, пульсируют ровно, как машинный ритм. Не нахожу никаких эмоций, одно только холодное, равномерное свечение, которое даже непонятно как расшифровывать. Такого я не видел ни у одного человека.

У Белова тёмно-фиолетовые, почти чёрные нити, с редкими пульсациями. Причём, такие же безэмоциональные, как у робота. Тянутся к императору толстым жгутом, но не как от человека к человеку — скорее как кабель тянется к прибору.

— Господин Серпов, — голос у императора мягкий, даже бархатный. — Я наслышан о вас. Глава «Кодекса», эксперт по межмирным аномалиям, а теперь ещё и свидетель по странному делу, которое инициировал князь Воронцов.

Спокойно говорит. Будто не он отдал приказ штурмовать моё поместье. Будто не его дроны висели у нас над головами. Будто я не враг государства.

Он поворачивается к Воронцову.

— Князь, я правильно понимаю, что вы настаиваете на медицинском освидетельствовании моей личности?

— Да, ваше величество, — Воронцов встаёт, но одной рукой держится за подлокотник кресла, будто боится упасть. — На основании Статьи 12 Уложения о Престолонаследии и предоставленных господином Серповым доказательств.

В зале поднимается шум. Главы родов перешёптываются, кто-то возмущённо качает головой, кто-то, наоборот, смотрит с интересом. Белов чуть заметно усмехается.

— Доказательств? — Император позволяет себе снисходительную, почти отеческую улыбку. — Каких же, интересно?

Я делаю шаг вперёд, кладу на стол папку с документами. Первая стопка — компромат Волковой. Вторая — собранные факты. Наконец, флешка с видео.

— Ваше величество, — начинаю я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри чайник подкипает. — Вот копии финансовых документов «Прометея» с вашими подписями. Переписка старого императора с Канцлером, где вы, тогда ещё наследник, упоминаетесь как «куратор особого сектора». Сводки, доказывающие, что вы знали о «Переплавке» и не препятствовали.

— Это политика, — вставляет Белов. — Господин Серпов пытается подменить юридическую процедуру политическими обвинениями. Статья 12 не о финансировании, а о личности.

— Да, я как раз перехожу к личности, — соглашаюсь я. — С момента вашего воцарения вы ни разу не выезжали из дворца. Вообще. Ни разу. Люди вас не видели — в отличие от вашего отца, который появлялся на людях постоянно. Как говорится, нужны доказательства — спросите у людей, сколько их всего у вас в Империи, кстати, вы помните? Посмотрите записи новостей за этот период — вас там нет, нигде нет.

Император молчит, смотрит на меня с лёгким любопытством. Белов не двигается.

Достаю из папки первый документ.

— Вот накладные на отгрузку медицинских препаратов во дворец за последние два месяца. — Кладу на стол. — Заказы на антигистаминные для наследника прекратились в первый же день после вашего воцарения. А у наследника была подтверждённая аллергия, которая не могла пройти за один день.

Выкладываю второй лист.

— А это — показания сотрудника Канцелярии, пожелавшего остаться неизвестным. В ночь смерти старого императора камеры в вашем крыле отключали на два часа. Официально — профилактика, но это было несанкционированное отключение по приказу сверху.

— Косвенные улики, — Белов делает шаг вперёд, голос давит. — Господин Серпов, вы пришли в Совет с догадками и слухами?

Я не отвечаю. Достаю последний лист.

— И ещё: вы перестали есть форель из прудов Дома Новиковых. — Киваю в сторону Новикова. — Глава Дома готов подтвердить это под присягой.

В зале повисает тишина. Секунда. Другая.

Потом кто-то из глав родов — не из наших, с другого конца стола — издаёт короткий смешок. За ним второй. Кто-то кашляет, прикрывая рот, но плечи трясутся. Смех проносится по рядам, негромкий, но отчётливый. Ещё пара человек ухмыляются, не скрываясь.

Воронцов сидит с каменным лицом. Новиков даже не моргает. Лебедев-младший сжимает перстень. Ветров смотрит прямо перед собой, зубы стиснул, будто терпит боль.

Император молчит. Его улыбка становится жёстче.

— Форель, — тихо повторяет Белов.

— Форель, — подтверждаю я. Ну не рассказывать же им про нити, что они не как у людей. — А также другие факты, которые в совокупности дают основания для сомнений в вашей личности. Поэтому мы и требуем медицинского освидетельствования по Статье 12. И у меня есть прямое доказательство, — отвечаю я и выкладываю флешку.

Воронцов берёт флешку, вставляет в ноутбук. На большом экране за его спиной — ночь, императорский дворец, балкон. Фигура у перил. Слева оптика, справа тепловизор.

— Плановый облёт периметра, — поясняю я. — Недавно, дата указана в углу.

На тепловизоре — почти полное отсутствие инфракрасного излучения. Фигура сливается с температурой фона. Нет теплового следа дыхания. Хотя ночь прохладная — это видно по оттенкам серого вокруг.

В зале тишина. Кто-то шумно выдыхает. Одна женщина прикрывает рот рукой.

Фигура на записи поворачивается. Тепловой профиль скачкообразно меняется — секунду холодный, следующую горячий, потом снова холодный.

Запись обрывается.

Главы родов замирают, кто-то переглядывается, кто-то отводит взгляд. Император смотрит на экран, потом переводит взгляд на меня.

— Фальшивки, — говорит он спокойно. — Всё это — фальшивки, сфабрикованные врагами империи. Господин Серпов, вы разочаровываете меня. Я ожидал от главы «Кодекса» большего ума.

— Это не фальшивки, — возражает Воронцов. — Камеры на беспилотниках проходят калибровку регулярно. Запись подлинна.

— А, так мы говорим о камерах с беспилотников? То есть, о камерах Стрижей, — император усмехается, — которые находятся под контролем Дома, чей представитель сидит в этом зале и, как я слышал, имеет личные основания быть недовольным моим решением о национализации воздушной службы? — Он поворачивается к Ветрову. — Господин Ветров, вы подтверждаете подлинность этой записи?

Майор молчит. Секунда. Другая. В зале такая тишина, что слышно, как потрескивает лепнина на потолке. Стиснутыми зубами он наверное сейчас разгрызет сам свою же челюсть.

— Подтверждаю, — говорит он наконец. — Запись подлинна.

— Подлинна, — император кивает. — Но не интерпретирована. Тепловизор мог дать сбой. Атмосферные явления. Тысяча причин.

— Ваше величество, — Белов снова вступает, и я замечаю, как он почти незаметно кивает кому-то из сидящих за столом. — Позвольте напомнить, что Статья 12 была создана для случаев очевидного недееспособности императора — болезни, безумия, комы. Не для того, чтобы каждый недовольный аристократ мог требовать экспертизу на основании сомнительных видеозаписей.

— Я не недовольный аристократ, — Воронцов повышает голос. — Я глава Дома, который имеет право голоса в Совете. И я требую экспертизу.

— А я поддерживаю, — Новиков поднимается. — Как глава Дома Новиковых.

— И я, — Лебедев-младший встаёт. — От имени Дома Лебедевых.

— И я, — Ветров добавляет свой голос.

Четыре голоса. Я слышу, как в зале начинается гул. Кто-то возмущённо вскрикивает, кто-то, наоборот, смотрит с надеждой. Белов бледнеет — впервые я вижу его… почти растерянным?

Император поднимает руку. Гул стихает.

— Хорошо, — говорит он. — Экспертиза. Сегодня. Прямо сейчас. — Он поворачивается к Белову. — Пригласите врача. А вы, господин Серпов, пройдёте со мной. Вы главный свидетель, вы принесли эти… материалы. Хочу, чтобы вы лично убедились. Да-да, извольте присутствует лично. Я хочу, чтобы вы своими глазами увидели, как будут брать у меня кровь.

Ишь ты. Хочет, чтобы я видел, как у него берут кровь, а потом так удобно будет в случае чего объявить лично меня лжецом. Да и хрен с тобой. И вообще, если откажусь — подтвержу, что блефую.

Белов кивает и выходит из зала.

— А вы, господа, — император обводит взглядом глав родов, — подождёте здесь. Экспертиза займёт не больше часа.

Он встаёт, жестом приглашает меня следовать за ним. Я иду.

Выходим из Зала в небольшую комнату, похожую на медицинский кабинет — белые стены, кушетка, столик с инструментами. У окна стоит врач — пожилой мужчина в белом халате, с усталыми глазами. Он кланяется императору, потом смотрит на меня.

— Это свидетель, — поясняет император, садясь на кушетку и закатывая рукав. — Он будет присутствовать.

Врач кивает, достаёт шприц, спирт, жгут. Император протягивает руку. Врач перетягивает предплечье, обрабатывает кожу, вводит иглу. Кровь течёт в пробирку — обычная, красная, человеческая.

Я молча наблюдаю. Император смотрит на меня. Совершенно спокойно и даже как будто с каким-то любопытством.

— Ну что, господин Серпов, — говорит он негромко, но врач, занятый своим делом, кажется, не обращает внимания. — Убедились? Кровь как кровь. Красная. Тёплая. — Он усмехается. — А через три дня артефакт подтвердит, что она моя. И что тогда вы будете делать?

В этот момент его зрачки меняются.

Это длится долю секунды — если бы я моргнул, то пропустил бы. Круглые, человеческие, они вдруг становятся вертикальными, чёрными, как у змеи или у тех тварей, что лезут из чёрных разломов. А потом снова становятся обычными.