Шереметев кривится. Его пальцы, унизанные перстнями, барабанят по столешнице. Туда-сюда, туда-сюда. Я жду. Не тороплю.

Потом он, чертыхнувшись, лезет в портфель и достаёт второй такой же конверт — крафтовый, перетянутый резинкой. Кладёт рядом с первым.

Я забираю оба конверта, быстро пересчитываю. Сумма сходится.

— Спасибо за сотрудничество. Если понадобится ещё — обращайтесь. Можете ко мне напрямую. Или через того парня, который сейчас стоит здесь с нами невидимым последние полчаса, а вы даже не знаете.

Шереметев бросает быстрые взгляды по сторонам, потом вылупляется на меня.

— Парень? Он здесь?

— Он всегда здесь. — Я прячу конверты во внутренний карман. — Не волнуйтесь, он не кусается. Только если вы попытаетесь вызвать охрану.

— Не буду, — хрипит он. — Убирайтесь оба, все трое.

— С удовольствием.

Я направляюсь к двери. На пороге оборачиваюсь.

— И, барон… забудьте про яхту. И про Венецию. И про оперу. Ваша жена не узнает ничего, если вы не будете больше косячить. А если узнает — это будет уже не мой косяк.

Он не отвечает. И не провожает меня. Только отворачивается к окну и наливает себе ещё виски.

Я выхожу. В коридоре меня ждёт Леонид — всё ещё мокрый от пота, но на ногах уже стоит твёрже, хоть и опирается на стену.

— Ты как? — спрашиваю.

— Жить буду, — выдыхает он. — Но повторюсь — больше никогда не соглашусь удерживать чужую пассию от правды.

Дворецкий молча открывает перед нами дверь. Выходим.

На улице нас уже ждёт Гром, сидит на лавке у входа на территорию.

Я ещё раз достаю и убеждаюсь в наличии нужного количества конвертов — две штуки, каждый толщиной в палец. Убираю их обратно, вместе они делают меня похожим на горбуна, только горб спереди. Гром замечает мои телодвижения и усмехается.

— Не бойся, не выпадут, — говорит он, поправляя воротник. — Я присмотрю. У меня глаз намётан.

— Присматривай, — отвечаю я, застёгиваясь до самого горла. — Тут такие деньги, что Петров удавится, когда ещё раз осознает, что всё это мы сразу же потратим. Он, конечно, обрадуется, что мы вообще что-то заработали, но потом начнёт высчитывать, сколько могли бы сэкономить, если бы покупали не восемь лицензий, а семь с половиной.

— А с половиной разве бывает? — спрашивает Леонид.

— У Петрова — бывает, — вздыхаю я. — Он тебе любую цифру располовинит и докажет, что так выгоднее.

Мы идём к метро. Я достаю телефон и набираю номер Виктора Сергеевича. Гудок тянется долго, я уже думаю, что он не ответит, но на четвёртом сигнале в трубке раздаётся его голос — приглушённый, будто он говорит из шкафа.

— Слушаю.

— Деньги собраны, — говорю я коротко.

На том конце повисает тишина. Слышу только дыхание — спокойное, размеренное, будто он уже их пересчитывает про себя.

— Хорошо, — наконец произносит он. — Завтра в двенадцать. В Центральном детском магазине на Лубянке. Знаете такой?

Я на секунду зависаю. Детский магазин? Серьёзно? Передавать деньги за лицензии в месте, где продают плюшевых мишек и заводные машинки?

— Центральный детский магазин на Лубянке знаю, — отвечаю я. — Не каждый день там деньги передаю, но найду.

— На четвёртом этаже, в отделе настольных игр, — продолжает он, и мне начинает казаться, что он сам пытается сдержать улыбку. — В двенадцать я буду у стеллажа с шахматами. Фотографии, подписи, всё как обычно.

— Да, конечно. Куда ж мы без них.

— Тогда жду.

Он кладёт трубку. Я смотрю на экран телефона, потом на Грома. Тот стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на меня с выражением человека, который только что услышал, что зима отменяется.

— Детский магазин, — говорю я. — На Лубянке. В отделе настольных игр.

Гром моргает. Леонид, который как раз пил воду из бутылки, поперхнулся и закашлялся.

— Шахматы, — добавляю я. — Он будет у шахмат.

— Он издевается, — уверенно заявляет Гром. — Назначить встречу в Детском магазине… мог бы ещё в кафе «Мороженое» пригласить.

— Скорее, он просто осторожничает, — пожимаю я плечами. — Людное место — лучшая конспирация. Толпа, дети, родители. Никто не обратит внимания на двух мужиков, обсуждающих ферзя и рокировку. Не до нас им.

— На трёх, — поправляет Леонид, вытирая подбородок. — Я тоже мужик.

— Ты незаметный мужик, — усмехается Гром. — Тебя даже продавцы не заметят.

Леонид хочет что-то ответить, но, видно, передумывает и только машет рукой.

Обратно едем на метро, чтоб не торчать излишне в пробках. Через сорок минут мы уже подходим к нашему пустырю.

— Леонид, — говорю я, прежде чем отодвинуть крышку люка.

— М?

— Спасибо. Ты сегодня выдержал адский труд.

— Это ты выдержал, — отвечает он. — Я просто стоял и не дышал.

— Это уже много.

Ещё полчаса, и мы в подвале поместья. Вылезаю из лаза, наверху гремит посудой Клавдия Петровна — славные звуки предстоящего ужина. Отряхиваемся, как собаки после купания, переодеваемся, идём наверх. Уже по пути чувствую аромат свежеиспечённого хлеба, жареного лука и ещё чем-то, от чего у меня сводит желудок.

Из столовой доносится приглушённый гул голосов и знакомый голос Клавдии Петровны, которая кого-то отчитывает. Судя по интонации — снова Петрова. Он, видимо, опять забыл поесть, увлёкшись своими таблицами.

Заходим — так и есть, Петров сидит на своём обычном месте, перед ним планшет, тарелка с остывшей кашей. Он не ест, палец его застыл над экраном, а сам он уставился в одну точку с видом человека, который только что решил уравнение с сотней неизвестных и понял, что ошибся в самом начале.

Поднимает голову — глаза красноватые, то ли от недосыпа, то ли от напряжения.

— Ну? — выдыхает он, едва я подхожу ближе. Голос у него такой, будто я должен отчитаться перед ним как перед боссом, причём не просто о переговорах, а о смысле жизни и плане спасения человечества заодно. — Что Шереметев? Перевёл? Я тут уже всё пересчитал — если он задержит, нам через неделю нечем будет платить охранникам, я уже три варианта бюджета переделал, но без денег… — Он замолкает, потому что я вытаскиваю из кармана конверт и протягиваю ему.

— Петров. Дыши. — Я кладу конверт ему в руку. — Не перевёл. Дал наличными. Как люди в двадцатом веке. Представляешь? Ещё и хрустят.

Он берёт конверт дрожащими пальцами, но не открывает. Даже не смотрит, сколько там. Я мысленно аплодирую — самообладание. Вижу, как его лицо разглаживается. Глаза становятся влажными, но он быстро моргает, смотрит на конверт, потом на меня. В его глазах мелькает что-то сложное — облегчение, усталость и, кажется, лёгкое недоверие. Слишком легко? Слишком быстро? Привык, что чаще оно всё идёт через пень-колоду. После этого прячет конверт и снова поднимает на меня взгляд, и в нём такая благодарность, что мне становится неловко.

— Это… Это хорошо, — бормочет он. — Очень хорошо. Я сейчас… Я их учту… распределю… у нас же ещё лицензии, документы, продукты…

Гром, который до этого стоял с видом утомлённого жизнью философа, от этой картины давится смехом. Прикрывается кулаком, но плечи трясутся.

— Успеешь. — Клавдия Петровна, которая всё это время стояла в дверях кухни с половником, подходит и забирает у него планшет. — Сначала поешь. А то у тебя уже не только руки, и глаз дёргается.

— Это от усталости, — объясняет Петров, но покорно садится обратно за стол, делает глоток чая и жмурится — то ли ему невкусно, то ли наоборот.

— А вы, Артём, тоже марш за стол. — Клавдия Петровна строго смотрит на меня. — Я ужин два раза грела.

Меня уговаривать не надо — сажусь, беру свою ложку. Суп ещё горячий.

— Кстати, — говорю я, опустошив половину тарелки, — завтра встречаемся с чиновником. По лицензиям. И вы не поверите, где.

— Где? — Петров настораживается. Он уже опять моментально забывает про кашу и смотрит на меня с подозрением.

— В Детском магазине на Лубянке.

Петров вскакивает. Открывает рот, закрывает, снова открывает. На мгновение мне кажется, что он сейчас издаст звук, похожий на писк чайника.

— В Детском? — шепчет он.

— В отделе настольных игр, — добавляет Гром. — У шахмат.

Петров переводит взгляд на меня. Глаза у него круглые, как у филина.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно, — киваю я. — Так что завтра мы снова в город.

Экономист усаживается обратно, потому что рядом садится Клавдия Петровна. Вроде безобидно сидит и смотрит, как мы едим, довольно кивает. Но половник кладёт рядом. На всякий случай.

После ужина выхожу на крыльцо. Небо чёрное, воздух холодный, пахнет влажными листьями и близкой зимой. Замечаю крагов, сидят на брёвнах у стены. Кракш, младший, закрыл глаза и что-то урчит. Это у них такая медитация. Старший смотрит в небо, жёлтые глаза горят в темноте.

Рядом со мной появляется Ирина. Тоже смотрит на звёзды. Молчит. Я чувствую тепло её плеча.

— Хороший день, — говорит она наконец.

— Хороший, — соглашаюсь я. — Только почему-то мне кажется, что это затишье перед бурей.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда так и бывает.

Она смеётся негромко.

— Оптимист, — говорит она, и мне кажется, что где-то я уже это слышал в свой адрес.

— Реалист, — уточняю я с чувством абсолютного дежавю. — Оптимист сказал бы, что буря будет маленькая и мы успеем спрятаться.

— А ты что говоришь?

— А я говорю — надо готовить зонтик. И резиновые сапоги. И лучше два зонтика — один запасной.

Она качает головой и всё улыбается.

Краги урчат — типа, они согласны. Или нет, кто их разберёт.

Я смотрю на звёзды, слушаю урчание крагов и чувствую, как усталость потихоньку отпускает. Оказывается, можно иногда просто сидеть на крыльце, дышать холодным воздухом и никуда не бежать.

Хотя нет. Клавдия Петровна, наверное, уже моет посуду и ждёт, когда я зайду и скажу, что суп был великолепен. А если не скажу, завтра буду есть холодную гречку. А это страшнее любой бури.

Я вздыхаю, отрываюсь от перил.

— Пойду, скажу Клавдии Петровне, что она гений кулинарного искусства.

Ирина усмехается.

— Правильное решение.

* * *

Ночью я долго не могу уснуть. Ворочаюсь на кровати, смотрю в потолок, слушаю, как за стеной похрапывает Гром. Думаю о завтрашней встрече. Детский магазин. Шахматы. Чиновник, который, кажется, получает удовольствие от того, что назначает встречи в самых неподходящих местах.

— Хорошо, что не в бассейне, — бормочу я в темноту и наконец засыпаю.

Утром просыпаюсь от чириканья воробьёв под окном. В меру пасмурно, и хотя хотелось бы больше солнца, но дождя нет, и то хорошо. Нет, не хорошо, а просто идеально для того, чтобы передать взятку в магазине игрушек.

Собираюсь быстро, выхожу. Гром уже у входа, Леонид дожёвывает пирожок, который сунула ему Клавдия Петровна.

— На дорожку, — поясняет она. — Чтоб всё гладко прошло.

— Спасибо, Клавдия Петровна, — говорю я, пряча конверты в небольшую спортивную сумку. — Если нас арестуют, хотя бы будете знать, что мы были сытыми.

— Не каркай, — строго говорит она и машет половником. — Всё будет хорошо.

Спускаемся в подвал, лезем в лаз, ползём по коллектору. Выходим на пустыре, оттуда на такси.

Центральный детский магазин на Лубянке. Запах попкорна, детский смех. Огромный атриум, лифты с прозрачными стенами, на первом этаже — стенд с огромным плюшевым медведем, выше меня ростом. Какой-то пацан пытается на него залезть, мать оттаскивает его за капюшон. Уж не думал я, что окажусь в подобном месте.

Поднимаемся на четвёртый этаж, без труда находим отдел настольных игр. А здесь действительно людно, Виктор Сергеевич не ошибся с выбором места встречи. Родители с детьми, подростки, даже старики, которые, кажется, забрели сюда случайно и теперь не могут найти выход.

Сам Виктор Сергеевич уже стоит у стеллажа с шахматами. На нём серое пальто и кепка — неприметный, как любой другой покупатель. Рядом с ним — ребёнок лет пяти, который пытается достать с полки коробку с шашками.

— Ваш? — спрашиваю, подходя.

— Мой, — он кивает на ребёнка. — Пришлось взять с собой. Ну и мне только на руку, так оно намного органичнее здесь.

— Гениально, — признаю я.

— Принесли? — спрашивает он, не глядя на меня, а рассматривая коробку с шахматами. — Не хочется здесь долго стоять, может начать капризничать.

— Вот, — протягиваю сумку. — Здесь всё.

Он берёт сумку, заглядывает внутрь, кивает. Ребёнок тянет его за рукав:

— Папа, купи шашки!

— Куплю, — отвечает он, — только сначала дядя отдаст мне свои бумаги.

Я отдаю конверт с фотографиями и образцами подписей — всё это осталось ещё с прошлого раза. Он прячет материалы в свой рюкзак, потом достаёт оттуда стопку бланков в файлике.

— Заявления. Заполните дома, не здесь. — Протягивает файлик. — Через три дня приходите в УНМА, кабинет 317. Скажете, что от меня. Мой человек пропустит без очереди. Будет вас ждать. Может спросить пароль. Пароль — мои имя-отчество.

— Всё безопасно? — спрашивает Гром, оглядываясь по сторонам. — По базе не пробьют?

— Не пробьют, — он поправляет кепку. — Единственная опасность — какой-нибудь другой инспектор может перепроверить. Но мой человек на месте сделает вид, что всё в порядке. Он уже предупреждён. Теперь извините, мне нужно купить сыну шашки.

Он берёт с полки коробку, отходят к кассе. Ребёнок счастливо улыбается и тащит отца за руку.

Мы тоже не задерживаемся, выходим из магазина. Гром оглядывается на витрины.

— А мороженое? — спрашивает он. — Надо отметить. Тут внизу киоск.

— Ты хочешь отметить передачу взятки мороженым? — уточняю я.

— А почему нет? — пожимает он плечами. — Деньги ушли, лицензии скоро будут. Повод. Плюс мы в Детском магазине, здесь мороженое вкусное.

— Он прав, — вставляет Леонид. — Я помню, в детстве здесь всегда брал эскимо.

Покупаем три стаканчика пломбира. Стоим на улице, едим.

— Теперь осталось только три дня подождать, — говорит Леонид, облизывая ложку.

— Как три порции мороженого, — говорю я. — Быстро растают.

— Ничего, — Гром доедает мороженое и выбрасывает стаканчик в урну. — Пустяки. Главное, что теперь мы знаем, где искать шахматы.

Три дня тянутся медленно. И, похоже, я в этом теле начинаю усиленно стареть, по крайней мере, временами явно портится характер.

В первый день, например, я просыпаюсь с мыслью, что ненавижу бумажную волокиту. Даже в Империи, где магия решает почти всё, документы остаются документами. Выхожу во двор, делаю разминку — отжимания, приседания, пара кругов по периметру. Лучшее лекарство от старения и порчи характера.

На третий день я ночью почти не сплю. Ворочаюсь, прокручиваю в голове завтрашний поход. Если что-то пойдёт не так — нас арестуют. Если всё будет хорошо — мы станем на шаг ближе к нормальной жизни. А я — к своим великим и амбициозным целям.

Утром собираю команду. Ирина, Наталья, Игорь, Леонид, Павел, Катя. Солнце уже высоко, с ним всяко повеселее.

От пустыря, пора уже писать большими буквами — Пустыря — заказываем две машины, нас, всё-таки, семеро.

Перед нами серое здание УНМА. Или как правильно? УНМЫ? Над входом — герб Империи, у дверей охранники в форме, с автоматами и магическими браслетами на запястьях. Браслеты слабо светятся — фиксируют магический фон. Я чувствую, как они сканируют нас, но это и логично, мы тут не экскурсанты, а целевая аудитория, то есть маги.

Проходим через турникеты. Охранник проверяет паспорта, сверяет с фотографиями, кивает.

— Цель визита?

— Получение лицензий на магическую деятельность, — отвечаю я. — Кабинет 317.

— Третий этаж, направо.

Внутри — высокие потолки, мраморные полы, портреты на стенах. На одном — молодой мужчина с приветливой улыбкой, в императорской мантии. Вылитый 'добрый дядя. Рядом — другой, в строгом чёрном костюме, с холодными глазами и жёсткой линией губ. Не иначе, правая рука императора. Белов. Я отвожу взгляд.

И очереди. Люди сидят на пластиковых стульях, стоят у стен, листают бумаги. Присматриваюсь к одежде: добротные пальто, дорогие ботинки, у некоторых — меховые воротники. Несколько человек в старомодных сюртуках, с родовыми перстнями на пальцах. Мелкие аристократы, маги по крови. Их не ловят, не преследуют, как нас, магов-аномалов, они просто оформляют документы. Для них лицензия — формальность.

Один из них громко говорит по телефону:

— Да не волнуйся, лицензию получу, всё будет законно!

Его одежда простая, без гербов. Может, он и аномал. А может, просто мелкий служащий. Не разобрать.

Отворачиваюсь. Мы здесь чужие среди своих.