Все поднимаются. Судья проходит к своему креслу, садится, окидывает зал тяжёлым взглядом. Ему лет пятьдесят, седой, с брюшком, лицо видело столько лжи, что уже ничего не выражает. Мантия сидит мешковато, будто он её одолжил у более крупного коллеги.

— Судья Колчин Аркадий Сергеевич, — представляется он глухо. — Слушается дело по иску о мошенничестве. Государственный обвинитель — прокурор Щеглов Дмитрий Владимирович.

Прокурор встаёт, кивает.

— Садитесь, — командирским голосом бросает он. — Слушается дело по иску о мошенничестве. Сторона обвинения вызывает истца — госпожу Елену Андреевну Зимину.

Открывается боковая дверь, и вводят её. Елена. Лет сорока, в строгом костюме, тёмные волосы уложены в пучок так туго, что, кажется, у неё сейчас лопнут глазные яблоки. Взгляд холодный, уверенный, с лёгкой усмешкой. Идёт твёрдой походкой, не глядя по сторонам.

Она подходит к трибуне, кладёт руку на книгу.

— Клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды, — произносит чеканно, с вызовом.

Судья кивает.

— Истец, вы можете начать.

Она открывает рот, чтобы говорить.

И я в последнюю секунду понимаю, что именно сейчас мой выход. Пора что-то сделать.

Включаю «Чтение» на полную мощность. Нити Елены — серые, с чёрными вкраплениями. Обида, злость, желание отомстить. И рваная золотистая нить, которая когда-то была любовью, а теперь превратилась в ядовитую змею.

— В сентябре прошлого года барон Шереметев лично передал мне конверт с деньгами — триста тысяч рублей — от его махинаций с документами о поставках медицинского оборудования. Он сказал: «Елена, это только начало». И улыбнулся. У него такая противная улыбка, ваша честь.

Шереметев на скамье дёргается, портфель чуть не выпадает. Адвокат быстро шепчет ему что-то на ухо.

— Не дёргайтесь, — шипит адвокат. — Сами же себя выдаёте.

— Она врёт! — выдавливает Шереметев, но тихо.

— Тишина в зале! — рявкает судья, постукивая молотком. — Истец, продолжайте.

Я концентрируюсь. Пробую «Подмену договора» — меняю намерение Елены. Она хочет обвинить Шереметева. Я сбиваю прицел: пусть вместо этого она хочет… рассказать о погоде. А почему бы не о погоде, а?

Елена продолжает, но голос её вдруг меняет интонацию — становится мечтательной:

— … и вот он протягивает конверт, а я смотрю в окно, и там такой закат, ваша честь, розовый, как сахарная вата. Знаете, я в детстве любила сахарную вату. А ещё у нас во дворе росли берёзы…

— Истец, — перебивает судья, — ближе к делу.

— К делу, да, конечно. — Елена трясёт головой, как мокрая собака. — Так вот. Деньги он мне дал, а потом мы поехали в ресторан. Там подавали утку с яблоками. Я не люблю утку, а он заказал. Я ему говорю: «Зачем утка?» А он: «Это символ нашей любви». Какой утка символ? Утка — это птица. А любовь — это…

— Истец! — повышает голос судья.

— Извините, отвлеклась. — Она поправляет причёску. — В общем, барон Шереметев систематически переводил деньги на мой счёт за фиктивные услуги. Я выписку принесла. Вот, смотрите.

Прокурор встаёт, берёт выписку, подаёт судье. Судья смотрит в выписку бегло и снова поднимает взгляд на Елену — мол, продолжайте.

Я снова применяю «Подмену договора». Елена снова открывает рот, чтобы, видимо, как-то прокомментировать выписку, но вместо этого выдаёт:

— … триста тридцать три попугая и одно крылышко…

В зале смешок. Женщина в шубе давится смехом, прикрываясь рекламным буклетом. Студенты перешёптываются. Журналист с диктофоном пододвигается ближе.

— Что? — переспрашивает судья.

— Я… я не знаю, — бормочет Елена, краснея. — Само вырвалось. В общем, большие деньги. Очень большие.

— Говорите конкретнее! — требует прокурор.

— Конкретнее… — Елена закатывает глаза. — Столько, что можно купить яхту. В Венеции. Тридцатиметровую. Он обещал мне яхту, ваша честь! А сам… сам… «снова мы расстаёмся с тобой»… — последнюю фразу она уже поёт, хотя сама явно того не ожидала.

Елена зажимает рот рукой. Глаза округляются.

Шереметев вскакивает:

— Никакой яхты я не обещал! Это она сама придумала!

— Сядьте! — рявкает судья. — Свидетельница, прекратите петь!

— Я не пою! — кричит Елена. — Я не знаю, что это! Он, наверное, навёл порчу! Он же маг, ваша честь! У него есть знакомые маги!

— Я не маг, — огрызается Шереметев. — У меня есть знакомые маги, но я сам — нет!

— Тишина! — судья стучит молотком. Гул в зале мгновенно затихает.

Шереметев, опустив голову, бормочет себе под нос, почти не разжимая губ:

— Акула… Вцепилась — не отцепишь, пока кусок не отгрызёт.

Я чувствую, как силы уходят. Леонид тоже рядом хрипит:

— У меня… пот… градом… Я сейчас растекусь по полу лужей.

— Терпи, — шепчу я. — Ещё немного.

Елена пытается взять себя в руки. Делает глубокий вдох, выдох. Говорит, стараясь быть деловой:

— Итак, барон Шереметев использовал мою фирму для отмывания денег…

Она вдруг замирает, смотрит на судью маслеными глазами и выдаёт вкрадчивым голосом:

— Аркадий Сергеевич, а вы знаете, я всегда мечтала встретить мужчину, который умеет держать в руках не только молоток судьи, но и… — она игриво поправляет причёску, — штурвал яхты. Представляете, мы…

— Истец, да вы пьяны! — осеняет судью.

— Ни капли, ваша честь! — возмущается Елена. — Я вообще за рулем сюда приехала! Так вот, представьте, мы… плывём по каналам Венеции, вы в белом кителе, я в шляпке с вуалью… А этот, — она кивает в сторону Шереметева, — пусть на берегу завидует.

В зале смешок. Женщина в шубе давится смехом…Я, чертыхаясь, снова применяю «Подмену договора». Вспоминаю слова Шереметева: «она — экономист от бога». Что ж, пусть говорит на своём языке и вспомнит, чему её учили в вышке. Может, хоть судья запутается в коэффициентах.

Она замирает на секунду, потом открывает рот и выдаёт спокойным, даже менторским тоном:

— Инфляционные ожидания домохозяйств являются дестабилизирующим фактором, который при отсутствии своевременной корректировки ключевой ставки может привести к раскручиванию спирали «зарплаты-цены», что, в свою очередь, создаёт предпосылки для стагфляции в среднесрочной перспективе.

В зале гробовая тишина. Судья медленно поворачивает голову к прокурору. Тот смотрит на Елену, как на инопланетянина.

— Продолжайте, — выдавливает судья.

Елена кивает, будто её только что попросили прочитать лекцию.

— С учётом трансформации структуры совокупного предложения и внешних шоков, эластичность спроса по доходу демонстрирует отрицательную динамику, что требует пересмотра бюджетных правил в направлении контрциклической фискальной политики.

Прокурор поднимается:

— Ваша честь, я…

— Сидите, — обрывает его судья. — Дайте ей закончить.

Елена делает глубокий вдох:

— Более того, коэффициент Джини, отражающий неравенство распределения доходов, вырос на три процентных пункта, что коррелирует с увеличением доли теневой экономики. Рекомендуется проведение реформы налогового администрирования с элементами автоматического мониторинга транзакций.

Шереметев выдыхает:

— Она что, с ума сошла?

Адвокат шипит:

— Молчите! Это наш шанс!

Я чувствую, что Леонид сзади беззвучно трясётся — то ли от смеха, то ли от перенапряжения.

— Держись, крепись, — снова шепчу я, хотя уже даже один этот шёпот даётся с трудом — постоянная активация Дара сжирает силы. Состояние Леонида с его Даром незаметности, правда, сейчас наверное куда хуже.

Елена продолжает, уже почти вдохновенно:

— В условиях несовершенной конкуренции и асимметрии информации, оптимальная ставка рефинансирования должна быть пересмотрена в сторону понижения для стимулирования инвестиционной активности, что, однако, несёт риски раздувания пузырей на финансовых рынках.

Судья снимает очки, медленно их протирает, надевает снова.

— Истец, вы… вы это откуда взяли?

Елена моргает, как будто только что очнулась.

— Я… я не знаю. Само как-то…

— Это не ответ, — судья стучит молотком. — Продолжайте давать показания по существу иска.

Но Елена снова открывает рот, и я вижу, как нити её намерения путаются — «Подмена» ещё действует.

— С позиций макроэкономического анализа, действия ответчика привели к отрицательному внешнему эффекту, что выразилось в недополучении бюджетных доходов и росте трансакционных издержек. Целесообразно применение корректирующих налогов по Пигу.

Прокурор закрывает лицо руками. Адвокат Шереметева, наоборот, расплывается в улыбке.

— Ваша честь, — говорит адвокат, — я настаиваю на перерыве. Свидетельница явно неадекватна.

— Поддерживаю! — рявкает Шереметев.

Судья тяжело вздыхает.

— Перерыв на пятнадцать минут. Свидетельницу — в комнату отдыха. — Он стучит молотком. — Всем выйти из зала.

Мы с Леонидом выходим вместе со всеми, держась у стены. В туалете этажом ниже он отключает незаметность. Леонид прислоняется к стене, закрывает глаза.

— Всё, — шепчет он. — Имел я такую работу в виду… Я сейчас лягу лицом в пол.

— Потерпи, — отвечаю я, и у самого круги перед глазами. — Судья, похоже, на грани. Ещё один такой цирк — и он отложит дело.

Леонид на пределе, и мы оба это знаем. В моих интересах сделать так, чтобы заседание завершилось полностью как можно быстрее.

Через десять минут, переведя дух, снова режиме незаметности подходим к двери. Участники возвращаются, и мы вместе с ними заходим в зал и занимаем прежние места.

Заседание возобновляется. Судья бросает короткий взгляд на Елену — та сидит бледная, теребит край платка.

— Истец, надеюсь, вам стало лучше. Продолжайте, — говорит он.

Елена кивает, встаёт, поправляет причёску. Голос её звучит твёрдо, почти по-деловому:

— В сентябре прошлого года барон Шереметев передал мне триста тысяч рублей — долю от его махинаций с документами. Я готова повторить всё, что говорила до перерыва. Эти деньги были…

Она замолкает на полуслове. Я чувствую, что момент упускать нельзя. Сжимаю волю, применяю «Расторжение договора» — рву её связь с Шереметовым как с обвиняемым — это лишит её намерения говорить складно и по делу, но вызовет совершенно рандомный поток слов.

Елена открывает рот, чтобы продолжить, но вместо этого выдаёт:

— … он украл мою молодость, ваша честь! Украл и… — она переводит взгляд на судью, томно вздыхает, — а вы, Аркадий Сергеевич, так мужественно стучите молотком… У вас, наверное, и руки сильные, и сердце горячее… Я бы с таким мужчиной хоть на край света, а не с этим…

Она замирает, потом мотает головой:

— Нет! Я хочу сказать… «какая красивая луна сегодня»…

Она смотрит в окно. За окном действительно луна, полная, жёлтая, хотя ещё не настолько поздно, но её видно. В зале тишина, потом кто-то не выдерживает и ржёт в голос.

Судья трёт переносицу.

— Истец, — голос его уже не командирский, а усталый, почти жалобный. — Вы вообще понимаете, где вы находитесь?

— В суде, — отвечает Елена и вдруг добавляет: — «а судьи кто?» — и сама ужасается.

Прокурор вскакивает:

— Это стресс, ваша честь! — не сдаётся он. — Женщина, знаете ли, эмоциональна!

Шереметев, пользуясь моментом, встаёт и обращается к суду:

— Господин судья, я требую слова! Эта женщина мстит мне за то, что я не бросил жену! У неё нет доказательств, одни эмоции! И ещё она к вам клеится, ваша честь!

В зале гул. Женщина в шубе начинает аплодировать, но сосед одёргивает её.

— Сядьте! — кричит судья на Шереметева. — Я дам вам слово, когда придёт ваша очередь. А пока — молчать!

Прокурор закрывает лицо рукой. Адвокат Шереметева довольно улыбается. Шереметев усаживается, но уже выглядит увереннее — смотрит на Елену с ненавистью и облегчением одновременно.

Я чувствую, что Леонид сейчас сорвётся. Его рука на моём плече дрожит мелкой дрожью.

— Ещё минуту, — шепчу я. — Сейчас…

Елена делает последнюю попытку. Набирает воздух в грудь, открывает рот. Я сжимаю волю в кулак, применяю «Подмену договора» в последний раз — меняю её намерение с «рассказать правду» на «замолчать и уйти». Из носа кровь, хорошо, что невидимая.

Она выдавливает:

— … я… я хочу… Аркадий Сергеевич, приглашаю вас на ужин. Закат, свечи, и никаких исков… — и замолкает. Глаза пустеют. Она смотрит на судью, потом на прокурора, потом на свои руки.

— Заседание прекращается, — объявляет судья, уже даже не стуча молотком. — Будет переназначено в течение недели. Свидетельницу — к врачу. Всем выйти из зала.

Елену уводят под руки. Она бормочет:

— Луна сегодня прямо как судейский лик светится над всем миром… А он… Такой мужественный, когда молотком стучит… Венеция, чёрт с ней, в Химках покатаемся… — и всхлипывает.

Шатаясь, бегом вываливаемся из зала, отходим подальше от двери — здесь мы можем сойти за обыденных посетителей любого другого заседания.

Леонид отключает невидимость и сползает по стене.

— Двое магов… одна баба… и сопли на мантии… — бормочет он. — Я в аду.

— В аду было бы веселее, — отвечаю я.

Сам прислоняюсь к стене, вытираю пот. Из зала всё ещё слышен гул — репортёры обсуждают, студенты смеются, женщина, видимо та, что в шубе, громко говорит:

— А я говорила, что у неё крыша поехала!

— Ладно, — шепчу я. — Похоже, сработало. Шереметев выиграл время.

— А я выиграл хроническую усталость, — огрызается Леонид. — И нервный тик.

— Это пройдёт.

— Не пройдёт. Я теперь каждую ночь буду видеть во сне эту бабу, которая клеилась к судье. И её томные вздохи.

Из зала выходит Шереметев в сопровождении адвоката. Он бледен, но на его лице — едва заметная улыбка. Увидев нас, кивает.

— Вы это сделали? — шепчет он.

— Не я. — Я качаю головой. — Это луна. Она на всех так действует.

Адвокат недоумённо смотрит на меня, но Шереметев понимающе хлопает меня по плечу.

— Через час в моём кабинете. Деньги готовы.

Он уходит. Леонид выключает невидимость и выдыхает.

— Я больше никогда… никогда…

— Согласишься, — заканчиваю я. — Работа у нас такая.

Мы выходим на улицу, заказываю такси. Леонид молчит, молчит, потом всё-таки не выдерживает:

— Я всё равно ненавижу, когда бабы после стресса начинают видеть в каждом мужике в мантии принца на белом коне.

— А зря, — усмехаюсь я. — Представь, как он теперь будет себя чувствовать при каждом мужественном ударе молотком. У него теперь профессиональная деформация начнётся.

Возвращаемся к Шереметеву в особняк. Уже темно, фонари светят. Дворецкий встречает нас с тем же бесстрастным лицом, провожает в кабинет. В кабинете горит камин, пахнет дровами и дорогим виски — барон уже добрался вперёд нас и, видимо, решил отметить конец успешного дня.

Так и есть — стоит у окна, сжимая стакан.

— Вы видели? — спрашивает, не оборачиваясь. — Она начала… про Венецию… и про жену… Яхту вспомнила! Яхту! Тридцатиметровую!

— Я всё видел, — откидываюсь на спинку кресла. — Магия, барон. Дорогая магия. Двое магов, два подхода непрерывного воздействия. Я сейчас сам еле стою.

Он поворачивается. Лицо бледное, под глазами круги. Галстук съехал набок, пиджак расстёгнут, рубашка выбилась из брюк. На дрожащих ногах подхожу к нему ближе, присаживаюсь.

— Вы рискованный человек, Серпов, — говорит барон. — А вы не думали, что я мог бы вообще не платить вам? Например, привести охрану, чтобы вы ушли ни с чем.

Н-да, его величество уже нарезался.

— Могли бы, — пожимаю я плечами. — Но тогда завтра ваша жена узнает про яхту. И про Венецию. И про какую-нибудь оперу. От меня. Или по телевизору. А так — вы здесь, я здесь. Результат налицо. Платите.

Он смотрит на меня долго. Взгляд тяжёлый, изучающий, как у следователя, который решает, вешать или миловать. Потом открывает портфель, достаёт конверт из крафтовой бумаги. Толстый, увесистый. Кладёт на стол, придерживая рукой.

— Здесь ровно половина. Вторая — когда судья официально закроет дело.

Я смотрю на конверт, потом на него. Внутри закипает знакомое раздражение — любят они эти дебильные игры, аристократы. Доверие на полставки.

— Нет. — Я кладу ладонь на конверт, но не забираю. Смотрю ему в глаза, не отводя взгляда. — Полностью сейчас. Потому что про завтрашний выпуск новостей со всей горемычной жизнью личной барона Шереметева на всю Империю я не пошутил.

— Вы… Вы не посмеете, — шипит он, бледнея ещё сильнее. Кажется, за последнюю минуту он опьянел ещё сильнее.

— Посмею. — Я подаюсь вперёд. — У меня нет жены, барон. Мне терять нечего. А вы? Если ваша жена узнает, что вы купили любовнице яхту, пока она сидела дома с детьми… — Я не договариваю. Он сам всё понимает.