Передо мной маг — это видно сразу: нити особого серебристого оттенка, у людей без магии таких нитей не встретишь. Но нити эти тусклые, с ржавым отливом, кое-где скручены в узлы. Я повидал родовую магию, видел аномальные, видел нити иномирцев — это не похоже ни на то, ни на другое. Словно их сплели из обрывков, скрепили на нитку. От них веет чем-то древним и неправильным. Кажется, что я смотрю на нити мёртвого человека. Но он дышит. Он здесь.

Воронцов наклоняется ко мне, шепчет:

— Граф Апраксин. Старая гвардия. С ним — осторожно.

— Я заметил. — киваю. — Его магия… странная.

Воронцов бросает быстрый взгляд на графа, потом снова на меня.

— Говорят, его род утратил дар поколения назад. Но он восстановил его сам. По старинным книгам, с помощью артефактов. — Князь пожимает плечами. — Не спрашивайте меня, что и как, я не маг.

— Вот оно что, — тихо отвечаю.

— Но он наш, — добавляет Воронцов. — Это главное.

Граф между тем подходит ближе, разглядывает меня без спешки, потом произносит:

— Слышал, вы помогли Воронцову. — Голос низкий, без тени лести. — Это говорит о многом.

Переводит взгляд на князя, и я замечаю в его глазах уважение. Воронцов ловит этот взгляд, чуть приподнимает подбородок.

Ирина снова касается меня — коротко, едва заметно.

— Чисто, — шепчет. — Он не играет. Эхо ровное, холодное, но без лжи. Он действительно уважает Воронцова. И тебя. И хотя тебя он не настолько хорошо знает, но готов признать.

— Мы помогаем тем, кто помогает нам, — отвечаю.

Апраксин кивает и коротко бросает Воронцову:

— Если понадобится поддержка в Совете — рассчитывайте.

Прежде чем отойти, он достаёт из нагрудного кармана визитку. Протягивает молча. Так же молча принимаю, кладу в карман.

Воронцов провожает его взглядом, потом тихо говорит мне:

— Видите? Ваше присутствие уже меняет расклады. Для них вы не просто глава «Кодекса». Вы символ того, что против системы можно выстоять. А я — тот, кто с вами рядом.

— Символ? — переспрашиваю. — Я думал, я враг государства.

— Это одно и то же, — он усмехается. — Просто враг государства — это тот, кого боятся. А символ — тот, кого уважают.

Пока мы говорим, к нам подходит третий — молодой, с длинными волосами, в старомодном камзоле. Барон Корф, представляется сам, чуть склонив голову.

— Наслышан о ваших делах, — говорит он вежливо. — Воронцов высоко вас ценит.

— Приятно слышать, — отвечаю.

Ирина прикрывает глаза на секунду, потом открывает, чуть заметно пожимает плечами — «ничего особенного, просто любопытство».

Корф перекидывается парой фраз о погоде, о том, как трудно стало с поставками вин из-за новых пошлин. По итогу вручает мне свою визитку — тонкую, изящную, с вензелем.

— Если решите обсудить поставки вин, — улыбается.

Потом Воронцов подводит ещё двоих. Сначала — невысокую даму в тёмно-зелёном платье, с острым подбородком и холодными глазами.

— Княгиня Мещерская, — представляет он.

Княгиня протягивает руку — ладонь сухая, прохладная, пальцы сжимают мои ровно на секунду, не дольше.

— Наслышана, — говорит она. — Вы смелы, раз пришли сюда.

— Или безрассуден, — отвечаю.

Она усмехается — холодно, но без враждебности. Прежде чем отвернуться, протягивает визитку — не по-женски строгую, без какого-то броского дизайна, только имя и номер.

— На случай, если передумаете, — произносит княгиня сухо.

Принимаю, коротко киваю, кладу в карман.

Ирина касается моего локтя, потом, когда княгиня отворачивается к Воронцову, шепчет:

— Проверяет. Её мысли — что-то вроде: «смелый или глупый — покажет время». Не врёт, не льстит.

Второй — молодой человек, почти мальчик, лет двадцати, с красными от смущения щеками и заикающейся речью.

— К-князь Оболенский, — представляется он, и я сразу понимаю — родственник той самой княгини, у которой мы забирали Павла. — Я х-хотел поблагодарить… за Павла. Он мой к-кузен.

— Передам, — говорю. — Он уже втянулся.

Ирина слушает эхо, потом шепчет:

— Искренний. Благодарен вам.

Я киваю Оболенскому, жму его вспотевшую ладонь. Тот, смущаясь ещё больше, достаёт из кармана помятую визитку и протягивает мне.

— Е-если что, я всегда… — не договаривает.

— Спасибо, князь.

Он отходит, всё ещё красный, и я теряю его из виду в толпе гостей, которые уже начали перемешиваться, образовывать новые отдельные группки.

Проходит примерно час с начала приёма — всё это время я кружу по залу, жму руки, демонстрирую сдержанные улыбки. Мелькают какие-то бароны с заученными комплиментами, там же пара полковников в отставке, тоскливо оглядывающих зал в поисках то ли выпивки, то ли женщин. Там же и дама в лиловом платье, которая всё это время пыталась пристроить куда-то свой бокал, но официанты как назло обходили её стороной.

Скоро замечаю, что вечер постепенно теряет свою деловую собранность. Вокруг меня то и дело вспыхивают тосты. Кто-то поднимает бокал за здоровье князя Воронцова, кто-то произносит долгие речи о былых временах, о том, как раньше жилось легче, о старом императоре, который хотя бы знал меру. Голоса становятся громче, жесты — размашистее. Байки о недавних событиях переплетаются с охотничьими историями и спорами о новых порядках.

Некоторые гости, особенно те, кто уже сделал по десятку и более подходов к шампанскому, начинают поглядывать в мою сторону с любопытством. Кто-то даже с неприязнью. Ещё полчаса, и какой-нибудь подогретый алкоголем остряк может решить проверить меня на прочность. Не хочу портить вечер ни себе, ни хозяину. Пора откланяться, пока это ещё можно сделать без лишнего шума.

Поворачиваюсь к Воронцову. Он стоит рядом, чуть пригубив бокал с шампанским, и с лёгкой полуулыбкой наблюдает за залом.

— Пожалуй, нам пора, — произношу я, стараясь говорить сразу так, чтобы не возникло желания спорить. — Спасибо за вечер, князь.

Воронцов удивлённо поднимает бровь, отставляя бокал на поднос проходящего мимо официанта.

— Уже? Артём, только начало. Ещё не подавали десерт, и многие хотели бы с вами переговорить. Вон граф Апраксин явно ждёт продолжения. Да и другие…

— Я заметил, — перебиваю я с сожалением. — И ценю ваше гостеприимство. Но мы главное мы уже сделали.

Воронцов вздыхает, проводит пальцами по краю стола, задумчиво смотрит на меня.

— Как скажете. Вы не из тех, кого можно переубедить.

— Договорились, — киваю. — Держите меня в курсе.

— Обязательно, — отвечает он и пожимает мою руку на прощание.

Мы направляемся к выходу. Гром идёт чуть впереди, своей массивной фигурой как ледоколом рассекая редкие группы гостей. Кто-то провожает нас взглядами, кто-то даже не замечает. Ирина держится рядом со мной, не отпускает мой локоть.

В холле, уже у самых дверей, нас нагоняет пьяный аристократ. Краснолицый, с расстёгнутым воротом рубашки, в одной руке бокал, который вот-вот выпадет, второй он пытается ухватить меня за плечо. От него несёт коньяком за три шага.

— Враг народа! — орёт он, всё же хватая меня за плечо. Пальцы у него липкие, горячие, вцепился мёртвой хваткой. — Как ты посмел явиться сюда!

Двое его товарищей, чуть более трезвых, пытаются оттащить его, что-то шепчут на ухо, но он отбивается, орёт ещё громче.

Гром делает шаг вперёд, уже занося руку, чтобы отстранить нахала, я успеваю коснуться его запястья, останавливая.

— Сам, — тихо бросаю ему.

Он замирает, но не отступает, готовый вмешаться в любую секунду.

Я поворачиваюсь к пьяному. Спокойно, не повышая голоса, смотрю ему в глаза. Включаю «Чтение». Вижу его намерение — оранжевую, горячую нить, тянущуюся от него к действию, к желанию устроить скандал. Пробую «Подмену договора»: искажаю его намерение, меняю цель. Пьяница получает команду: «отпустить и успокоиться».

Эффект проявляется не сразу. Секунду он стоит, сжимая моё плечо, потом пальцы разжимаются сами собой. Лицо медленно расслабляется, становится растерянным, почти детским. Он смотрит на свои руки, будто не понимает, зачем они здесь.

— Пойдёмте, — Гром мягко, но настойчиво отводит его руку в сторону, освобождая моё плечо.

Его товарищи, которые только что пытались его утихомирить, наконец подхватывают его под локти и уводят обратно в зал. Один из них, уходя, оглядывается на меня — беззлобно, даже с любопытством и, кажется, с уважением.

— Пошли, — бросаю я и толкаю тяжёлую дубовую дверь.

На улице свежий, холодный воздух, и я понимаю, насколько за это время устал от запахов коньяка и дорогих духов. Леонид уже ждёт у входа, прячет телефон во внутренний карман куртки.

— Ну как? — спрашивает он, когда мы выходим.

— Познакомились с нужными людьми, — отвечаю, запахивая пальто. — И с ненужными тоже.

— А этот? — кивает в сторону освещённых окон особняка, откуда всё ещё доносится приглушённый гул голосов. — Шумно у вас там было.

— Пьяный дурак. Забудь.

— Возвращаемся? — Гром уже застёгивает куртку.

— Возвращаемся. Порадовали аристократов, и хватит с них.

Мы идём по тротуару. Я смотрю по сторонам — фонари горят, прохожие редкие, кутаются в воротники, холодно. Думаю о своих новых знакомых. Шереметев — этот всё просчитывает, выгоду свою ищет. Графе Апраксин — уважает тех, кто силён, ко мне явно есть интерес, но, похоже, не деловой, а скорее из области магии. Княгиня Мещерская — не сказать, что очень понятная мадам, всё проверяла меня там что-то в своей голове, испытывала. Князь Оболенский — ну тут… Умеет краснеть и стесняться, и, по ходу, сам понимает, что слабый он. Вроде все? А, нет, ещё пьяный аристократ, который орал на меня. Он, наверное, единственный на приёме сказал правду, сказал то, что думает.

Враг народа. Что ж, это я уже слышал. И не раз.

* * *

Утром прибегает запыхавшийся Игорь. Сегодня его смена быть гонцом, и он, судя по лицу, принёс не поздравительную открытку. Куртка нараспашку, щёки красные, в руке смартфон — наш дежурный.

— Артём, — выдыхает он, подходя к крыльцу. — Только что принял. От Воронцова. Срочное.

Я беру телефон. На экране короткое сообщение, но я перечитываю его дважды, чтобы уложить в голове весь его горький смысл.

«Вышел указ императора. Обязательное лицензирование всех магов и лиц с магическими способностями, включая неаристократов. Срок — 30 дней. Контора — Управление по надзору за магической активностью при Канцелярии (УНМА), Денежный переулок, 7. За несоблюдение — штраф, конфискация имущества, уголовная ответственность до 5 лет. Плюс — усиление магических патрулей, будут выявлять магов среди обычных людей. Живём и радуемся. Воронцов».

— Твою ж мать, — говорю я вслух.

Ирина заглядывает через плечо, читает.

— Это что же, — медленно произносит она, — теперь каждый, у кого есть дар, должен иметь бумажку?

— Каждый, — киваю. — Включая нас. И Леонида, и Игоря, и Наталью, и Павла, и Катю. И меня. И тебя.

— Ни хрена я получать не собираюсь, — хмурится Игорь и скрещивает руки на груди.

— Тогда через месяц тебя могут арестовать.

— Пусть попробуют.

Присаживаюсь на ступеньку крыльца, читаю сообщение снова. Игорь прав в своей злости — чёрта с два хочется вскочить и бежать добровольно клеймиться в конторку на Денежном переулке. Название говорящее: УНМА. Расшифруешь как «Уму Не Место Абсолютно». Или «Уродливо-Нелепая Маразматическая Администрация». Или «Учись Набираться Мудрости, Аферист». Выбирайте любое, все подходят.

Можно, в принципе, забить на всё это, ходить и магически не отсвечивать. Не использовать магию, дар не палить почём зря. Жить как обычный человек. С работой, правда, тогда встрянем ещё глубже — наш «Кодекс» без магии как без рук. Да и в самообороне придётся либо подставлять щёку, либо всё ж таки светить свои способности. А без лицензии теперь за это сразу в кутузку, без права переписки. За этим, можем быть уверены, проследят усиленные магические патрули, которые, как пишет Воронцов, будут выявлять магов среди обычных людей. Одного такого, кстати, мы ведь уже видели в метро — у того нити за версту было видно. Если такие ребята начнут шмонать прохожих, наша скромность никого не обманет.

В общем, либо мы легализуемся, либо через месяц будем прятаться уже не только от дронов, но и от магов-ищеек, которые почуют нас за километр. А там и до ареста недалеко. Ирония судьбы: мы только что сделали новые паспорта, чтобы стать чистыми перед законом, а закон уже придумал новую палку, чтобы нас бить.

И ведь эта УНМА — двойная ловушка. Как когда-то ловушкой почти сработал для меня архив, в котором я, ещё курьером, рыл первую информацию об аномалах. Сейчас то же самое: Белов и император именно там будут отслеживать аномалов для своих «специальных проектов». Зарегистрируемся — сами придём к ним в руки. Ловко придумано…

Подходит Гром, вытирает пот со лба.

— Что там? — спрашивает, кивая на телефон.

Я протягиваю ему. Он читает, лицо становится каменным.

— Только паспорта сделали, — как мысли прочитал. — Теперь это. Они что, решили нас по одному перещёлкать?

— Похоже на то, — отвечаю.

— Дайте посмотреть, — бормочет Петров, протискиваясь мимо Грома. — УНМА, Денежный переулок… Это центр, недалеко от Канцелярии. Срок тридцать дней… — он поднимает глаза, и в них огоньки пока ещё отдалённой паники. — Артём, у нас нет тридцати дней. У нас даже недели нет на сбор денег. А если заказывать, я уверен, лицензии эти стоят бешеных денег.

— Позже испугаешься, — обрываю я. — Сначала нужно понять, что вообще со всем этим делать.

Я смотрю на часы. Похоже, самое время вспомнить нашего чиновника. Да, пусть и ловушка, но и без лицензий нас поймают патрули уже завтра. А с лицензиями — хотя бы есть шанс, что настоящих нас не вычислят сразу. Новые документы чистые. Будем надеяться, что их ресурсов не хватит на тотальную сверку всех лиц. Риск выходит в обоих случаях, но без лицензий он значительно выше.

— Собирайтесь, — говорю Грому и Леониду, который уже стоит в дверях, накинув куртку. — Выходим сейчас.

— Прямо сейчас? — удивляется Гром.

— Сию секунду, — подтверждаю. — Ждать некогда.

Спускаемся в подвал, телепортируемся на пустырь. Правда, телепортация занимает с полчаса и тащит нас через темную пахнущую воду коллектора, но с кем не бывает.

Телефон оживает, экран заполняется уведомлениями. Набираю номер Виктора Сергеевича — того самого чиновника, который делал нам паспорта. Гудок. Второй. Третий…

— Слушаю, — голос сонный, с хрипотцой, будто он только что оторвал голову от подушки и ещё не соображает, что происходит.

— Виктор Сергеевич, это Серпов. — Делаю паузу, давая ему время проснуться окончательно. — Вы ведь слышали про указ о лицензировании?

На том конце тишина. Я слышу, как он садится на кровати, шуршит постельным бельём.

— Слышал. Как не слышать. У меня очередь желающих. Вы тоже хотите?

— Хочу. На семерых. Те же самые.

— Семерых, — он присвистывает, то ли от уважения к моим безграничным финансовым возможностям, то ли наоборот, от ужаса. — Дорого, Серпов. Очень дорого.

— Сколько?

Он называет сумму, чуть более двухсот тысяч рублей. Похоже, он в самом деле ещё не проснулся. Сумма-то терпимая. Её, конечно, у нас нет, но по большому счёту подъёмно.

— И какой срок?

— При нормальном раскладе — дней десять. Официально если будете делать — там месяц, я сделаю побыстрее. — Он на секунду замолкает, а затем продолжает, взвешивая каждое следующее слово. — Но вы же понимаете, я рискую…

— Никто ничего не узнает, — перебиваю. — Тем более, мы с вами уже работали.

— Работали… — он хмыкает. — Ладно. Привозите как в прошлый раз фотографии, подписи. И деньги. Я всё сделаю.

— Когда?

— Чем быстрее, тем лучше. Указ уже в силе, через месяц начнутся проверки. — Он замолкает, потом добавляет тише, почти шёпотом: — И будьте осторожны. УНМА возглавляет человек Белова. Ваши лицензии, как и паспорта, для патрулей. Если проверят глубже — посадят не на пять лет, а навсегда. Ну и как всегда — я вас не знаю, вы меня не знаете.

— Понял. Спасибо.

Кладу трубку. Поворачиваюсь к Грому и Леониду.

— Деньги, — говорю я, глядя на телефон. — Нужны деньги, причём быстро.

— Опять будешь занимать у Воронцова? — Гром достаёт из кармана зажигалку, начинает крутить в пальцах. Металлический щелчок звучит ровно, успокаивающе. Это у него такая привычка: руки должны быть заняты, иначе начинают тянуться к автомату. — Или на этот раз у Новикова?

— У Шереметева, — отвечаю, извлекая визитку. — На приёме у Воронцова он жаловался, что поставщики медоборудования его кидают. Человеку явно нужна помощь «Кодекса».

— А если пошлёт?

— Не пошлёт. — Я набираю номер. — У него глаза были такие, что он готов задушить обидчика голыми руками, но не может, потому что руки в перчатках из дорогой кожи. А мы — те самые голые руки.