Выходим из коллектора. Я выбираюсь первым, как всегда, упираюсь руками в края люка, подтягиваюсь, встаю на корточки. Метрах в пяти наш старый знакомый, стоит, опирается на метлу, смотрит на меня с видом человека, который уже ничему не удивляется. На нём та же синяя телогрейка, шапка съехала набок, из-под неё торчат седые волосы.

— Здорово, — говорит он.

— Здорово, — отвечаю, поднимаясь.

— Крыс давите?

— Крыс, — киваю.

— А чего ж вы их всё давите? — он сплёвывает в сторону. — Я уж думал, кончились.

— Размножаются, — говорю. — Крысы, они такие.

— Это да, — он поправляет шапку. — Мне тут вчера участковый встретился. Стоит у соседнего подъезда, важный такой. Увидел меня, спрашивает: «Слышал, у тебя тут крысы из люка лезут?» Я говорю: «Лезут». А он: «А много?» Я говорю: «Да по-разному. Вчера, например, целая делегация была — штук семь, и все с пакетами». Он так на меня смотрит, переспрашивает: «С пакетами?» Я ему: «А вы думаете, они просто так вылезают? Они за продуктами ходят. Вон, в магазин через дорогу бегают». Он покрутил пальцем у виска и ушёл.

В голове щёлкает: из люка. С пакетами. Это же мы, когда ходили в фотостудию, когда ходим за продуктами. Дворник иногда всё это видит. И рассказал участковому. Тот не понял, повезло. Но если он ещё кому-то расскажет, кто поймёт…

Леонид бросает на меня короткий взгляд, я отвечаю едва заметным кивком, мол, не показывай виду.

— Что крысы. — Он машет рукой. — Мы тут на днях коня из люка вытаскивали. И слона. Тоже без документов.

Дворник смотрит на Леонида с подозрением, переводит взгляд на меня, снова на Леонида, который уже отвернулся и делает вид, что поправляет воротник.

— Шутите, — наконец выдаёт он.

— Ни в коем случае, — отвечаю я с самым серьёзным лицом. — У нас тут каждый день цирк.

Он качает головой, сплёвывает, но я замечаю, что уголки его губ дёргаются. А сам краем глаза смотрю на соратника: надо будет сменить время выходов из коллектора. И получше наблюдать за дворником — мало ли, кому он ещё расскажет про «крыс с пакетами».

Отправляемся к «Метрополису». Леонид всю дорогу крутит головой, присматривается заранее, нет ли патрулей, а сам всё ещё улыбается.

— А что, — не выдерживает он наконец, — если крысы действительно оформят документы? Будет у нас своя аристократия. Крысы Серповичи.

— Ага, — соглашаюсь. — И Крысы-Морозовы, и Крысы-Стрижи, а Крысы-Новиковы будут технику грызть.

В «Метрополисе» занимаем прежнее место. Чиновник подтягивается без опозданий, появляется ровно в полдень. Я даже знаю, что он сейчас скажет, и он не подводит — действительно говорит, шёпотом:

— Деньги?

Передаю папку. Он берёт её и быстро убирает в портфель. Из другого отделения портфеля достаёт наши трофеи.

— Здесь всё, — говорит, протягивая папку. — Ваши. И девушки. Её старую карточку я перевёл в архив с пометкой «дело закрыто». Она больше не числится магом Стрижей. Да и вообще нигде не числится с её прежним именем.

— Спасибо, — говорю, забирая папку.

— Не благодарите, — он уже встаёт, закидывает портфель на плечо. — Лучше не звоните больше. Вообще никогда.

И исчезает. Призрак, однако.

— Всё? — спрашивает Леонид.

— Всё. — Я ощупываю папку. — Теперь по старым именам мы официально никто. В первичной базе данных патрулей.

— Это лучше, чем быть врагами государства? — он усмехается.

— Это почти одно и то же, — говорю. — Но теперь, когда патруль проверит паспорт, увидит чистую карточку и пропустит.

До приёма у Воронцова ещё полдня, успеваем вернуться в поместье, привести себя в порядок, приготовиться. Туда, собственно, и отправляемся.

Выходим из ТЦ, топаем к метро. В папку вцепился как в опору для собственного равновесия, тем более, что по смыслу так оно и есть. Не просто ведь корочки с фотками, а наши новые личности, новые имена. Думаю о том, сколько всего мы вложили в эту папку. Деньги, которые Петров отдавал, переставая дышать. Риск, с которым чиновник согласился. Наш риск перемещений по городу. Теперь каждый из нас — кто-то другой. Для базы данных — точно.

— Ты чего задумался? — Леонид замедляется, пропуская меня вперёд.

— Да так, — отзываюсь. — Везу в руках семь человек. Почти прямом смысле.

— Хорошо сказано. — хмыкает он. — А по поводу Воронцова, ты прямо в этом поедешь? — спрашивает он, кивая на мою куртку.

— А что не так?

— Князья любят, когда при параде. А ты — как сантехник.

— Сантехник, который знает, где у них трубы текут. — Пожимаю плечами. — Костюм у меня есть.

— И галстук?

— И галстук. — Вздыхаю.

Он усмехается, качает головой.

Спускаемся в коллектор. Возвращаемся в поместье.

Петров ждёт в столовой. Когда я выкладываю паспорта на стол, он смотрит на них так, будто перед ним не корочки, а золотые слитки. Подходит, трогает один, потом другой, проверяет, не сон ли это.

— Это всё? — спрашивает он.

— Всё, — говорю. — Вноси в наши внутренние реестры.

Он уже открывает планшет, но я останавливаю его.

— Может, лучше в бумажный? На всякий случай. Электроника — вещь удобная, но хрупкая и подлежит взлому. А бумага переживёт всё.

Петров кивает, приносит талмуд, по типу амбарной книги из сказок про домовых, ту самую, в которую записывает расходы на крупу и боеприпасы. Аккуратно, каллиграфическим почерком, вносит имена, номера, даты выдачи.

Лена забирает паспорта, проверяет каждый. Раскладывает на столе, пересчитывает. Семь штук. Семь новых жизней. Берёт первый, всматривается в фото, щурится, потом смотрит на меня.

— Дмитрий Петрович Связев, — объявляет она. — Рязань. Хамовники.

— Дмитрий? — переспрашивает Петров. — А не легче было сразу Артёмом оставить?

— Может и легче, — отвечаю, — но чиновник, видно, решил, что я должен чувствовать себя новым человеком. — Кручу корочку. — Связев… Ну, однако…

— Следующий, — Лена берёт второй паспорт, и её голос становится таинственным, как у фокусника, достающего кролика из шляпы. — Елена Андреевна Слышева!

Ирина, до этого спокойно сидевшая, вдруг вытягивает шею:

— Кто? Я?

— Ты, — Лена протягивает ей паспорт. — Теперь ты Слышева. Всё слышишь.

— Всё слышу, — бормочет Ирина, разглядывая корочку. — Раньше просто слышала, а теперь официально.

— Леонид, — Лена не останавливается, — Михаил Сергеевич Скрытнев!

Леонид ловит паспорт на лету, открывает, присвистывает.

— Скрытнев? — он вертит его. — Для того, кто умеет исчезать, самое то. Но Михаил, хм…

— Михаил — тоже хорошее имя, — замечает Клавдия Петровна, вливаясь в беседу. — Моего мужа так звали.

— Он тоже был невидимкой? — не удерживаюсь я.

— Нет, — вздыхает она. — Но иногда я хотела, чтобы он стал.

Лена хмыкает, берёт следующий паспорт.

— Наталья… — пауза, — Татьяна Викторовна Эмпатова!

Наталья, до этого листавшая книгу, замирает.

— Эмпатова? — она берёт паспорт, открывает. — Звучит как диагноз.

— Зато точно, — усмехается Гром. — Никто не перепутает.

— Павел, — Лена уже не читает, а почти выкрикивает, — Иван Иванович Порталов!

Павел, сидевший на подоконнике, чуть не падает.

— Порталов? — он подбегает, выхватывает паспорт. — Я теперь не Павел, а Иван? И Порталов — моя фамилия?

— Ну а что, — разводит руками Гром, — всё про тебя. И Иван Иванович — звучит солидно.

— Да уж, солидно, — бурчит Павел, пряча паспорт.

— Катя, — Лена берёт предпоследний, — Ольга Дмитриевна Летаева!

Катя, которая до этого тихо сидела с Ириной, округляет глаза.

— Летаева? — она встаёт, принимает паспорт. — Теперь летаем официально.

— И последний, — Лена поднимает последний паспорт. — Игорь — Пётр Петрович Регентев!

Игорь, который до этого стоял у стены и делал вид, что ему всё равно, теперь выпрямляется.

— Регентев? — он берёт паспорт, долго смотрит. — Звучит как название робота. Или как заклинание.

— Главное, что не Регенератов, — замечает Гром. — А то было бы слишком прямо.

— Пётр Петрович, — медленно повторяет Игорь. — Теперь я свой собственный отец.

— Так и запишем, — киваю я. — В документах.

Я забираю свой паспорт.

— Что ж, Дмитрий так Дмитрий. Лишь бы всё это мракобесие не подвело, когда надо будет. А имена все эти — дело привычки

Смотрю на часы — до приёма Воронцова ещё три часа. Решаю, что со мной пойдёт Ирина, Леонид и Гром. Если, конечно, всем найдётся что накинуть для такого выхода.

Вскоре обнаруживаю, что команда у меня действительно готова ко всему. Ирину застаю в коридоре, когда она поправляет волосы перед зеркалом — в платье, которое она успела купить в лучшие времена «Кодекса» — тёмно-синем, строгом, с высоким воротником.

— Выглядишь как дипломат, — говорю одобрительно.

— Я и есть дипломат, — она улыбается. — Только без аккредитации. — Она смотрит на меня, потом кивает на зеркало. — Да ты на себя посмотри, аристократ.

Поворачиваюсь. А что, и то правда. В зеркале-то не тот Артём, что по утрам гоняет кросс по двору. Длинное тёмно-синее пальто с высоким воротником, под ним жилет, белая рубашка, тёмные брюки. Костюм покупал ещё по совету Волковой — для визитов в «приличные места», где курьер в куртке вызывает косые взгляды. Тогда казалось, что выгляжу как министр без портфеля. Сейчас — как манекен из лавки старьёвщика. Но для аристократов сойдёт. Главное, чтобы не спросили, почему я без родового перстня. Хотя, сегодня такое и спросить некому будет.

— Хорош, — усмехаюсь я. — Как похоронный агент.

— А я говорила, — Ирина поправляет на мне воротник, и её пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно. — Мы с тобой сегодня два сапога пара. В смысле, два канцеляриста с похорон. — Она поднимает глаза, смотрит в упор, и в её взгляде мелькает что-то тёплое, почти игривое. — Только ты, Артём, не трепещи передо мной. Я ж не кусаюсь.

Она чуть закусывает губу и отворачивается. Ох, уж эти женщины…

Подходит Гром — в белой рубашке, при галстуке, но автомат не снимает.

— А мало ли что? — объясняет он.

— Если мало ли что — при нас будет Леонид, — говорю. — Он нас спрячет.

Леонид, который как раз подходит, поправляет на себе обычную куртку:

— Я снаружи буду. Одежды парадной у меня нет, а в таком виде только на улице стоять, чтобы вопросов не задавали. Буду говорить, что водитель чей-нибудь.

— Снаружи так снаружи, — соглашаюсь. — Главное, чтобы внутри было тихо.

Лаз и коллектор преодолеваем в старой одежде, наряды — в чехлах. На пустыре слишком голо, находим укромное место за гаражами, там и переодеваемся. Внимания, конечно, в столь парадном виде привлечём немало на улицах, но почему бы и нет? Идут себе четверо аристократов, эка невидаль.

К особняку Воронцова подходим ровно к пяти. У ворот двое охранников в штатском. С виду обычные мужики в тёмных куртках, один даже газету держит, второй в телефон уткнулся, но выправка выдает с головой: плечи расправлены, голову держат прямо, и взгляд не такой, как у зевак, глаза практически не моргают. Леонид остаётся снаружи, напускает на себя совершенно скучающий вид, но я вижу, как его глаза бегают по сторонам, оценивая каждого прохожего. Я, Ирина и Гром проходим внутрь.

В холле тихо. Только негромкая музыка из динамиков под потолком — старинная, плавная, чтоб не мешать разговорам. Пахнет дорогими духами и шампанским. Официанты в белых перчатках разносят подносы с закусками: маленькие канапе, икра, что-то ещё. Гостей, насколько могу прикинуть, человек пятнадцать-двадцать, не больше. В основном незнакомые лица. И — явно не из самого высшего света. Включаю «Чтение» — среди них есть и маги, судя по нитям: серебристые, золотистые, одна даже с багровым отливом.

Кто-то мнёт в руках бокал, кто-то оглядывается, будто боится, что за ним следят. Мелкие роды, нелояльные Белову. Их собрали здесь не тусовки ради, а дела для. И я — часть этого дела.

Навстречу выходит сам Воронцов. Сегодня он в тёмно-синем сюртуке, при галстуке, выглядит как человек, который готовился к этому вечеру неделю. Но под глазами всё те же круги.

— Артём, — он протягивает руку. — Рад, что вы пришли.

— Договор есть договор, — пожимаю руку.

Он переводит взгляд на Ирину, стоящую чуть позади меня, и я понимаю, что этикет обязывает.

— Позвольте представить, — начинаю я, но Воронцов меня опережает.

— Ваша леди? — он делает шаг к Ирине, берёт её руку, склоняется над ней — этак галантно, по-старомодному. — Князь Воронцов. Очень приятно. Вы украшаете этот вечер.

Ирина не краснеет, но уголки её губ поднимаются. Она явно довольна. Кивает, не вынимая руки:

— Ирина. Благодарю, князь.

Я чувствую, как внутри шевелится лёгкое раздражение на самого себя за то, что не успел представить первым безо всяких там «ваша леди». Но подавляю. Хранитель не должен дёргаться из-за этикетных мелочей.

— А это Гром, — говорю спокойно. — Мой начальник службы безопасности.

Воронцов отпускает руку Ирины, кивает Грому, но руку не протягивает — с военными и охраной так не принято, достаточно уважительного наклона головы.

— Рад знакомству, — произносит князь. — Прошу за мной.

Он берёт меня под локоть, ведёт в зал. Гром и Ирина идут следом.

— Представлю вас, — говорит Воронцов. — Не волнуйтесь.

— Я не волнуюсь, — отвечаю. — Я наслаждаюсь моментом.

— Каким?

— Тем, как люди будут делать вид, что не знают, кто я.

Он усмехается.

В зале несколько человек, те самые мелкие аристократы, которых Белов прижал или вот-вот прижмёт. Когда Воронцов произносит: «Глава „Кодекса“, Артём Серпов», я чувствую на себе десяток взглядов. Кто-то отступает, кто-то, наоборот, подаётся вперёд, чтобы рассмотреть. Шёпот, как ветер по листве. Кем бы меня тут не считали, все уже сделали свой выбор тем, что пришли сюда.

Гром замирает у стены, руки скрестил на груди, смотрит на зал с тем видом, будто в любую секунду готов выхватить автомат, пусть даже которого и нет при себе. Ирина остаётся рядом со мной — спокойная, уверенная, с лёгкой улыбкой на губах. Она теперь будет стараться выдерживать тот образ, который ей накинул Воронцов, назвав моей леди, и ей это явно по душе.

Ко мне подходит невысокий, полноватый мужчина с застывшей полуулыбкой и быстрыми глазами. На нём дорогой костюм, но галстук завязан чуть криво — или так задумано, или он его завязывал без зеркала.

— Барон Шереметев, — представляется он, протягивая руку. — Наслышаны, наслышаны. Говорят, вы и с разломами справляетесь, и с… — он оглядывается, понижая голос, — с деликатными вопросами. Мой дом, если что, всегда готов к сотрудничеству.

— Сотрудничество — это то, что мы любим, — говорю, пожимая его руку. — Особенно когда оно взаимовыгодное.

Шереметев смеётся, хлопает меня по плечу — жест панибратский, но он делает это как-то… в общем, не нагло. Правда, тут же отводит руку, будто спохватившись, что я могу не оценить. Его взгляд на секунду задерживается на моём лице, потом скользит к Ирине, потом обратно. И в этом беглом осмотре — вся его натура: быстрый, цепкий, всегда начеку.

Ирина, стоящая рядом, чуть заметно касается моего запястья. Когда Шереметев отвлекается на поднос с шампанским, она шепчет:

— Немного лукавит. Эхо его мыслей… он думает: «Потом посмотрим, насколько он надёжен. Пока — просто знакомство, ничего не обещаю». Но вреда вроде не замышляет.

— У меня три аптечные сети по городу, — говорит он. — Есть проблемы с поставками, знаете ли. Новый император, новые порядки, а лекарства людям нужны всегда.

— И вы думаете, мы можем помочь?

— Я думаю, что человек, который выжил после того, что с вами сделали, может многое. — Он смотрит на меня в упор. — А когда такой человек берёт и приходит на приём к Воронцову, это значит ещё больше.

Я киваю. Он отходит, но вдруг оборачивается и возвращается, видимо, вспомнив о чём-то. Достаёт из кармана пиджака визитку и протягивает мне:

— На всякий случай.

Беру — плотный картон с тиснёным гербом, номер телефона. Прячу во внутренний карман куртки, а сам сожалею, что какого-то хрена не взял сегодня свои визитки –тупо забыл. Впрочем, не смертельно. Тот, кому действительно нужно будет со мной связаться, найдёт меня через Воронцова.

После Шереметева, когда тот уже отошёл к столику с шампанским, подходит ещё один гость. Немногословный, с жёстким лицом и седыми висками. Смотрит на меня так, будто я экспонат в музее, ценность которого он никак не может определить. Но больше всего меня сразу поражают его нити — судя по ним, передо мной ходячий мертвец.