Врываюсь в медблок и сразу понимаю — всё.

Шестаков стоит над койкой, руки в перчатках, лицо растерянное, даже бледное. На койке — молодой Сильвер. Тот, которого вчера принесли с глубокой трещиной на груди. Его кожа уже не серая — чёрная, как обугленная бумага. Глаза закрыты, не дышит.

Кракш замирает у двери, издаёт низкий, тягучий звук — похоже на стон, только какой-то… каменный? Я такого от него ещё не слышал.

— Не смог, — глухо говорит Шестаков, снимая перчатки. — Я… я не знаю, как лечить таких. У него не кровь, не лимфа. Какая-то светящаяся субстанция, она уходила, я не мог её остановить. Переливать нечего, аппаратуры нет… — Он замолкает, смотрит в пол.

Ирина закрывает лицо руками. Леонид стоит у стены, сжимая кулаки.

Я смотрю на умершего. Восемнадцать пришли. Теперь семнадцать.

В груди чувствую жар. Хочется ударить кулаком в стену, разнести что-нибудь, заорать. Но… Это не мне хочется. А этому мальчишке Артёму Серпову. А я — не просто Артём Серпов, бывший курьер, ставший главой «Кодекса». За плечами — другая жизнь, другая память. Хранитель. Тот, кто привык держать себя в руках, когда всё идёт прахом. Тот, кто не имеет права на истерику, потому что за ним люди.

Делаю медленный вдох. Сжимаю зубы. Считаю про себя до трёх.

Злость никуда не уходит, но она хотя бы ровно укладывается внутри. Шестаков сделал всё, что мог. Сильверы сами по себе тоже не причём, они не просили эту войну. А вот Белов… И те, кто по его приказу устраивают облаву… Кто гоняет разумных существ как зверей. Кто подписывает указы, чтобы ловить и истреблять их.

Что ж, господин советник, вы сами напрашиваетесь. Компромат от Волковой у меня, и что-то он залежался без дела. Мол, повременю, выберу момент поудобнее. Но теперь… С хрена ли тянуть? Чем скорее этот режим рухнет — тем меньше таких тел будет по обе стороны баррикад. Ускорю. Найду способ. Использую всё, что есть.

Смотрю на Шестакова:

— Надо сказать остальным. Пусть хоронят по их обычаям. Ирина, узнай, как это у них положено. И нужно вывозить их отсюда туда, где не будут искать, если решат искать.

— Так куда же? — спрашивает Гром.

— Новиков. — Поворачиваюсь к Лене. — У него есть территории. Спроси у него. Сама сходи, свяжись. Могу сам, но, мне кажется, с мужиком ты договоришься быстрее.

Лена кивает и уже через минуту убегает в сторону подвала.

Кракш тем временем подходит к телу, осторожно касается чёрной руки. Из горла его вырывается низкое, похожее на пение — негромкое, тягучее. Ирина прислушивается.

— Он прощается, — тихо говорит она. — По их обычаю.

Мы стоим молча. Шестаков отходит к стене, садится на стул, закрывает лицо руками. Ирина кладёт ладонь на плечо Кракша.

Через час с небольшим Лена возвращается. Чуть запыхалась, щёки раскраснелись, но в глазах довольная усмешка.

— Договорилась, — бросает она, снимая куртку. — Но сначала он минут пять вспоминал про лабораторию.

— И что? — оборачиваюсь.

— Говорит, до сих пор искры из пальцев летят, когда вспоминает. — Лена садится, наливает себе чай. — Спрашивает: «Те самые, серебристые? Которые мои экраны в щепки?»

— Ну а дальше?

— Сказала, что те самые. И что они теперь беженцы. И что если он им поможет, они, может быть, не будут ломать его оборудование в следующий раз.

— А следующий раз будет? — удивляется Петров.

— Новиков надеется, что будет. — Лена усмехается. — Он, оказывается, с тех пор всё думал, как бы их к сотрудничеству привлечь. Со скитальцами вроде наладили тогда торговлю, а про этих говорит, свет у них интересный, для его приборов может пригодиться.

— То есть он их боится, но хочет использовать? — уточняю я.

— Он их уважает, — поправляет Лена. — После истории с лабораторией он понял, что с ними шутки плохи. А теперь, когда они сами просят помощи… — разводит руками.

— Что предлагает?

— Склад за МКАД, старая промзона. Бетон, крыша, окна под потолком. Солнце с утра до обеда. Ключи у его человека. Фуру обещал. Сказал, водитель проверенный, вопросов задавать не будет.

— А с него что?

— С него — ничего. — Лена отпивает чай. — Ну ты понимаешь, что это пока ничего. Потом что-нибудь наверняка придумает. А пока поизучает их свет.

— Сильверы согласятся?

— Это уже не к нему вопрос. — Лена ставит кружку. — Наше дело — место найти. А договариваться о сотрудничестве они будут сами.

Я смотрю на неё, на Грома, на Петрова. На тело, которое Шестаков уже накрыл простынёй.

— Тогда нужно осмотреть этот склад, — решаю я, вставая. — Леонид со мной. Ирина, ты нужна здесь — переведи Сильверам, что случилось, и что мы нашли место. Гром, ты за старшего.

— Новиков обещал машину, — Лена смотрит на часы. — Сказал, через час будет у пустыря.

Спускаюсь в подвал, за мной Леонид.

Через час мы на пустыре.

Вскоре подъезжает старенький «УАЗ». Из кабины вылезает мужик водитель — мужик лет пятидесяти, в застиранной синей спецовке и кепке с надписью «Автобаза №3». Лицо у него обычное, не запоминающееся, только глубокие морщины вокруг глаз выдают возраст. Он даже не здоровается толком. Только открывает заднюю дверь и бросает: «Поехали». Мы забираемся внутрь, в салоне пахнет бензином и старой обивкой. Сиденья жёсткие, я уже заранее чувствую спиной каждую кочку, хотя мы ещё даже не тронулись.

Водитель заводит мотор. «УАЗ» фырчит, чихает, дёргается, потом всё-таки заводится. Я смотрю на приборную панель — спидометр не работает, лампочки не горят, только одна, красная, наверное, о том, что ремни безопасности не пристёгнуты, мигает, будто машина подаёт сигналы бедствия.

— Ух ты, — говорит Леонид, пытаясь пристегнуться, но ремень заклинивает на половине. — Прямо космический корабль.

— Не нравится — идите пешком, — бурчит водитель, не оборачиваясь.

Мы трогаемся. Сначала едем по дворам, потом выруливаем на шоссе. Водитель ведёт машину уверенно, но странно — петляет, сворачивает во дворы, останавливается на несколько минут, потом снова едет.

— Это Вы так специально петляете? — спрашивает Леонид.

— А вы хотите, чтобы за вами хвост прицепился? — он усмехается, не отрываясь от дороги. — Борис Борисович сказали: вези аккуратно, без лишних глаз. Вот я и везу.

Город остаётся позади. Дома становятся ниже, в основном частные. «УАЗ» подпрыгивает на каждой яме, аж зубы клацают сами собой.

— Долго ещё? — мой товарищ-аномал как всегда образец терпения и выдержки.

— Минут двадцать, — водитель достаёт из-под сиденья термос, откручивает крышку, наливает в неё чай и пьёт на ходу, одной рукой. — Если об колдобины не споткнёмся.

— А можем и споткнуться? — с тревогой в голосе спрашивает Леонид.

— Всё может, — философски замечает водитель. — Но мы бывалые.

Дорога сворачивает в промзону. Здесь всё серое: бетонные заборы, асфальт в трещинах, из которых торчат кусты, ангары с облупившейся краской, трубы, из которых ничто уже давно не дымит. «УАЗ» замедляется, объезжает огромную лужу, которая тянется на полдороги.

— Раньше здесь завод был, — говорит водитель, показывая на бетонные руины справа. — Текстильный. Потом закрыли. Говорят, там что-то нехорошее случилось.

— Что? — спрашиваю я.

— Кто ж знает, — он пожимает плечами. — Рабочие говорили, что воздух стал тяжелый. А потом и вовсе работать перестали.

О, начались водительские байки из склепа…

Машина подпрыгивает на очередном ухабе, и я ударяюсь головой о потолок.

— Ну и дороги, — бормочу.

— Дороги как дороги, — водитель сворачивает на грунтовку, которая больше похожа на колею. — Здесь вообще никто не ездит. Только мы и бродячие собаки.

— И инопланетяне, — тихо добавляет Леонид, но водитель, кажется, не слышит.

За окнами проплывают бетонные коробки без окон. На одной из них кто-то нарисовал огромный глаз — красный, с чёрным зрачком.

— Красота, — замечает Леонид. — Прямо курорт. Свежий воздух, тишина, никаких соседей. Только мы, бродячие собаки и этот глаз.

— Глаз, говорят, местные нарисовали, — водитель сбавляет скорость. — Чтобы нечисть отпугивать.

О, байки из склепа, часть вторая.

— Помогает? — спрашиваю я.

— Нечисть не знаю, — он усмехается. — А людей отпугивает. Никто сюда не ходит. Что вам и нужно, я так понимаю.

— Угадали, — говорю я.

«УАЗ» останавливается. Мы на месте.

Склад — бетонный прямоугольник с ржавой крышей, в которой кое-где виднеются заплатки из рубероида. Ворота закрыты на огромный замок, но рядом стоит «Газель» с надписью «Новиков-строй» на боку. Из кабины вылезает мужик в спецовке, оглядывает нас.

— Серпов? — спрашивает он, поправляя шапку.

— Он самый, — говорю я, вылезая из машины.

— Борис Борисович сказали, что вы приедете. — Он достаёт из кармана связку ключей, звенит ими. — Склад сухой, крыша целая, стены бетонные. Вода есть, туалет на улице.

Насчёт воды я даже не сомневался, у Новиковых она есть везде.

— Роскошно, — говорю я.

— А что, — он пожимает плечами, — для стройматериалов нормально. А для кого там у вас… — он запинается, смотрит на меня. — Борис Борисович сказали, вопросы не задавать.

— Мудрый человек ваш Борис Борисович, — говорю я.

Мы заходим внутрь. Просторно, бетонный пол с трещинами, высокие окна под самым потолком, затянутые пылью. Света достаточно, хотя за окнами серо. И тихо.

— Подойдёт, — говорю я, оглядывая стены.

— Солнечная сторона, — Леонид подходит к окнам, смотрит вверх. — Им здесь будет хорошо. Солнце будет заливать весь этот угол.

— Договорились, — киваю мужику. — Сегодня вечером привезут… груз.

— Фура будет в семь, — он протягивает ключи. — Ворота открывайте, грузите, закрывайте. Борис Борисович сказали, что вы разберётесь.

— Разберёмся, — говорю я, принимая ключи.

Возвращаемся в поместье. Ближе к обеду тучи расходятся, становится вполне себе солнечно. Я иду к конюшне, но сильверы уже и сами вышли, их кожа слабо мерцает, впитывает редкие лучи. Старший смотрит на меня. В его глазах вопрос.

Ирина подходит, встаёт рядом, закрывает глаза.

— Он спрашивает, — озвучивает она, — где их новое место.

— За городом, — говорю я. — Тихо, безопасно. Бетонные стены, высокие окна. Место, где их никто не тронет.

Ирина жестами объясняет мои слова. Старший Сильвер издаёт короткий звук, тот самый, колокольчиковый. Ирина слушает, и я вижу, как её лицо светлеет.

— Он благодарит. Говорит, вы не бросили их. Говорит, что они помнят.

— Мы не бросаем своих, — говорю я.

К вечеру всё готово. Краги помогают выводить Сильверов через коллектор. Я вылезаю последним, оглядываю пустырь. Чисто. Фура уже ждёт у дороги, двигатель работает, в кабине маячит силуэт водителя.

— Грузитесь, — говорю я.

Сильверы забираются в фургон. Кракш помогает раненым, поднимает их на руках, ставит на деревянные поддоны. Старший задерживается перед посадкой, поворачивается ко мне. Его плечи на мгновение опускаются и вновь выпрямляются, будто он сбрасывает невидимый груз. Потом он медленно прикладывает раскрытую ладонь к своей груди — туда, где у людей сердце. Серебристая кожа на пальцах вспыхивает ярче, на секунду, и тускнеет. Жест, которого я раньше не видел.

— Он говорит, — Ирина транслирует, — что они вернутся. Если нужно будет.

— Сначала обживитесь, — говорю я. — А там посмотрим. Там, на складе, будете как на курорте. Клавдия Петровна уже обещала передать с гонцом пирогов. Для вас специальных, без мяса.

Старший издаёт короткий звук, и я почти понимаю его без перевода — что-то вроде смеха. Он забирается в фуру.

Водитель запирает двери фургона, возвращается в кабину.

— Всё, — говорит он, выглядывая из кабины. — Поехали.

Я поднимаю руку — торможу его жестом.

Водитель глушит мотор, смотрит на меня с недоумением. Леонид тоже оборачивается.

— Артём? — спрашивает он.

— Сейчас, — отвечаю, доставая телефон. Набираю Новикова.

— Серпов? — голос с хрипотцой, как при усталости, но бодрый.

— Борис Борисович, — говорю, отходя на пару шагов от фуры. — Я ведь не еду сопровождающим? Мы не обговорили этот момент.

— А что, не доверяете? — усмехается он.

— Доверяю. Но мало ли. ДПС, проверка документов. Увидят в кузове восемнадцать серебристых существ — вопросов не оберёшься.

Новиков вздыхает, и я слышу, как он откладывает что-то в сторону — как если бы собирался говорить нечто серьёзное.

— Артём, слушай сюда. Рейс оформлен как перевозка стройматериалов. Маршрут согласован, документы в порядке. Водитель — мой человек, работает на меня десять лет, проверен. ДПС максимально объезжаем стороной. А если кто и остановит — у водителя есть предписание на перевозку специального груза за подписью главы отдела логистики Новиковых. Никто лезть не будет. Понял?

Я молчу, взвешиваю.

— Кроме того, — продолжает он, — я сам выехал на склад. Буду там через час. Лично встречу, размещу, проверю. Если что пойдёт не так — ты узнаешь первым. Договорились?

— Договорились, — наконец говорю. — Спасибо, Борис Борисович. Вы уж правда приглядите.

— Не впервой, — усмехается он. — Ладно, не переживай. Всё будет хорошо. Жди новостей.

Кладу трубку. Поворачиваюсь и машу рукой снова, мол, езжай.

Фура трогается, медленно разворачивается и уходит в сторону шоссе. Я смотрю ей вслед, пока она не исчезает за поворотом.

— Надеюсь, они там не замёрзнут, — говорю я.

— Не замёрзнут, — Леонид хлопает меня по плечу. — Местечко-то что надо! С бетонными стенами и видом на промзону. Чем не пятизвёздочный отель?

Возвращаемся в поместье. В столовой, судя по запахам, уже накрыт ужин. В коридоре меня настигает Петров с таким лицом, будто он обнаружил, что я зачем-то скупил всю гречку в местных магазинах на месяц вперёд.

— Артём, — шепчет он, оглядываясь. — Я тут посчитал.

— Что опять? — вздыхаю я.

— Пироги. — Он тычет пальцем в экран. — Если Клавдия Петровна будет печь по два противня в день, как сегодня, то через неделю у нас закончится мука. Через две — сахар. А через три — она сама.

— Она сама? — переспрашиваю я.

— Ну, у неё руки отвалятся, — поясняет Петров. — Это я фигурально.

— Алексей, — говорю я, — Клавдия Петровна пережила голодные девяностые, трёх мужей и твои отчёты по экономии на туалетной бумаге. Она переживёт и нехватку муки.

— Но мука…

— Завтра купим новую. — Я хлопаю его по плечу. — Иди лучше ешь, пока горячее.

Он открывает рот, чтобы возразить, но голос Клавдии Петровны уже слышен через коридоры:

— Алёша, иди суп доедать! А то я его сейчас собаке отдам!

Петров вздыхает, смотрит на планшет, потом на меня, потом уныло бредёт в столовую.

В столовой уже все за столом.

— Садись, — говорит Клавдия Петровна, когда я появляюсь в дверях. — Остынет. Я это всё два часа варила и жарила, не для того, чтобы ты холодным ел.

Сажусь. Ужинаем молча. После ужина выхожу на крыльцо. Ночи уже холоднее, чем привыкли прежде. Звёзды на небе, яркие, такие же холодные.

Сзади подходит Гром, опирается на перила.

— Думаешь, они справятся? — спрашивает он.

— Кто? Сильверы?

— Ну да. Да и вообще все мы, паспорта эти. Завтра же забирать?

— Справимся, — говорю я. — Должны.

— Оптимист, — он усмехается.

— Реалист, — поправляю я. — Оптимист бы сказал, что всё будет хорошо. Я говорю — должно быть хорошо. Потому что если не будет — тогда будет худо.

— А это уже не оптимизм, — замечает Гром. — Это… какая-то тактика выживания на минималках.

— Тактика выживания — завтра забрать паспорта и не попасться. А всё остальное — производное.

В этот момент подходит охранник Антон. Сегодня вечером он был гонцом. В руках один из наших служебных смартфонов.

— Артём, — говорит он, протягивая телефон. — Есть сообщение от чиновника.

Смотрю — на экране несколько строк. Читаю. Перечитываю.

— Что там? — спрашивает Гром.

— Паспорта готовы, — говорю я. — Забираем завтра в полдень.