Патрульный, наконец, отворачивается обратно к продавцу, забирает у него пакет.

— Сдачу не надо, — говорит.

Мы выходим на улицу. Леонид выдыхает — успел струхнуть. Хотя с его-то Даром включать «инвизибл» не ему так трястись.

— Шевелимся, — шепчет Гром.

Без происшествий добираемся до «Метрополиса». Занимаем тот же столик, заказываю три кофе — не то, чтобы мы заядлые кофеманы, скорее, чтобы на столе что-нибудь стояло, чтобы органичнее мы тут смотрелись.

Леонид крутит чашку, смотрит на вход.

— Придёт? — спрашивает он, не у меня, а скорее так, риторически. Привык не доверять. Привычка неплохая, особенно, когда в меру.

— Должен, куда денется, — говорю я. — За деньгами-то.

Чиновник появляется через полчаса. Пробирается между столиками, оглядывается по сторонам, будто ожидает, что за ним следят. У нашего столика останавливается, переводит дух, садится.

Даже не здороваемся, я сразу передаю папку. Он берёт, слегка приоткрывает, заглядывает. Пальцы у него быстрые, привычные к подобными движениям, но всё же чуть дрожат, как и в прошлый раз. Папку убирает в портфель.

— Послезавтра всё будет готово, — говорит он быстро. — Приходите в это же время.

— А сегодня нельзя? — спрашиваю я. — Или хотя бы завтра. Мы заплатили за ускорение.

— Сегодня — нельзя, — он уже встаёт, поправляет очки. — Завтра тоже. Послезавтра.

И уходит, так же не прощаясь. Вот так нынче проворачиваются большие дела.

Гром отставляет нетронутый кофе.

— Быстро он, — замечает он.

— Чиновник, — пожимаю я плечами. — Станем такими — может ещё шустрее будем мельтешить.

Часа через полтора уже идём через дворы практически «нашего» спального района в сторону коллектора. И вроде недавно перекусили, а в животе урчит, когда из одной открытой форточки тянет жареным луком — кто-то готовит обед или ужин. Запах такой домашний, такой обычный, что на секунду ловлю себя на мысли, будто мы просто возвращаемся с работы, а не тащимся без пяти минут с поддельными паспортами и миллионами денег в кармане. Почти как нормальные люди. Почти.

И тут я вижу её — старушку в платке на скамейке. Рядом — чемодан. Старый, дерматиновый, с замком-молнией. Из чемодана торчит… паспорт? Да не один, их там с десяток, если не больше. Откровенное такое палево, перевязанное резинкой. Рядом с ней на скамейке лежат ещё несколько, открытых на развороте, где фотографии. Смотрю, а на всех фото вместо лиц — звериные морды. Собаки, кошки, один даже с хоботом, кажется.

— Внучек, — окликает она, щурясь, — а ты не из этих? Ну, которые проверяют?

— Нет, — говорю, замедляя шаг. — Мы просто идём.

— А чего тогда смотришь?

— Чемодан у вас интересный.

Она усмехается, берёт один паспорт, протягивает. Беру. Корочка как корочка, голограмма, печать. Фотография — голова лошади. И имя: «Зоя Ивановна Конёва». Год рождения — 1945-й.

— Это… — начинаю я.

— Шутка, — старушка забирает паспорт, прячет обратно. — Нашла на помойке. Думала, пригодится.

— Кому? — спрашивает Леонид.

— А кому надо. Там, говорят, новые законы, всех проверяют. А у меня документов нет. Я старая, мне и так хорошо. А если спросят — скажу, что я лошадь. У лошади-то документов и не бывает.

Гром давится смехом, прикрывает рот кулаком.

— А они поверят? — спрашиваю.

— А почему нет? — она щурится. — Лошадь без паспорта — чем не гражданин? Я вон молоко покупаю, налоги плачу. Ну, когда плачу. А раз у них такая система, пусть и лошадей проверяют.

Она убирает все паспорта в чемодан, захлопывает его, встаёт. Я смотрю на её нити — зеленые, спокойные.

— А вы, — она смотрит на меня в упор, — вы документы-то оформили?

— Какие?

— А всякие. — Она кивает на чемодан. — Я вот себе сделала, вот и у вас интересуюсь.

— И дорого сделали? — спрашивает Леонид.

Бабка смеётся:

— Да бесплатно же, говорила уже! На помойке нашла. А вам, может, и заплатить придётся. — Она усмехается. — Ну да вы не горюйте. Лошадьми становитесь — дешевле выйдет.

И уходит, шаркая башмаками. Чемодан волочится за ней, паспорта выпадают, она подбирает, суёт обратно, не глядя. Останавливается, оборачивается:

— Слышь, а тот, с хоботом, — показывает на меня, — это вам подарок. На память. Может, пригодится.

Бросает паспорт. Я ловлю — корочка, внутри вместо лица — что-то неопределённое, с хоботом и бивнями. Подпись: «Слонов Иван Петрович».

— Спасибо, — говорю.

— Не за что, — машет рукой. — Вы такие же, как я. Никому не нужные.

Скрывается за углом. Мы стоим, смотрим друг на друга. Гром выдыхает:

— Это… это что было?

— Местная, — пожимаю плечами. — Выживают как могут.

— Но лошадь, — Леонид смотрит на паспорт в моих руках. — И слон. Это же абсурд.

— А почему нет? — я прячу паспорт в карман. — Что взять с лошади? Как и со слона.

— Ты серьёзно? — Леонид смотрит на меня.

— Не знаю. — Идём дальше. — Но старушка права: если система абсурдна, иногда лучше подыграть ей с улыбкой. Хуже не будет.

— Может, и нам такие паспорта сделать? — усмехается Гром. — Чтобы если что — я буду конём.

— Ты и так конь, — хлопаю его по плечу. — Такой же нахрапистый.

Он смеётся. Мы выходим к пустырю. Люк на месте, рядом никого. Только мусора ветром чуток намело, да у ближних гаражей притулился старенький «Москвич» с открытым капотом. Из-под капота торчат ноги в сланцах, слышна ругань.

— Чисто, — говорю я, присаживаясь, открываю люк.

Скоро выбираемся в подвал, поднимаемся в дом.

В доме пахнет свежим хлебом. Из столовой слышу монотонный голос, будто кто-то читает мантру. Заходим — всё проще, это Петров что-то подсчитывает, бормочет.

— Живы? — выглядывает Клавдия Петровна с кухни.

— Живы, — говорю. — И документы получим завтра.

— Слава богу. — Она вытирает руки о фартук. — А то я уж думала, вас там эти… с проверками.

— Такие тоже были, — коротко бросает Гром.

Она качает головой, уходит на кухню. Я достаю из кармана паспорт с хоботом, кладу на стол. Петров смотрит, округляет глаза.

— Это… что?

— Подарок, — говорю. — На память. И на всякий случай.

Он берёт, вертит в руках.

— Иван Петрович Слонов, — читает вслух. — Год рождения — 1985. Прописка — Москва, Хамовники.

Клавдия Петровна снова выходит к нам из кухни, берёт паспорт, разглядывает, хмурится. Наконец, произносит:

— А мне бы кошечку. Я кошек люблю. Они тихие, спокойные, никого не трогают.

— Будет вам кошечка, — говорю я. — Как паспорта сделаем, так и кошечку.

Она смеётся. Что-то я с годами становлюсь чрезмерно сентиментальным, не к добру это. Как я это понял? Да очень просто: вот смотрю на пустую тарелку, на этих людей, которые практически стали в этом мире моей семьёй, и думаю: может, это и есть то, ради чего мы всё это затеяли? Не для власти, не для места в Совете. А для возможности вечером сесть за стол, поесть горячего супа, зная, что здесь — все свои. Даже если один из них — слон.

— Послезавтра, — говорю я, вставая, — забираем паспорта. Потом — к Воронцову. А потом будем думать, как жить дальше.

— А на завтра какой план? — спрашивает Леонид.

— На завтра… — задумываюсь на секунду. — Будем жарить шашлыки.

* * *

Шашлыки жарить сегодня нам не придётся. Это я понял, когда ночью меня разбудила Лена.

— Вставай, — её голос тихий, но напряжённый, это мне слышно даже спросонья. — Кто-то лезет через лаз к нам в подвал.

Я спускаюсь. Гром уже здесь, автомат наизготовку, стоит у стены. Краги тоже тут, замерли настороженно, не двигаются, их глаза светятся в темноте тусклым жёлтым. Кракш заслоняет собой проход.

Из дыры в стене явственно слышатся шорохи, возня, по звуку явно не мелочь вроде крысы, а кто-то нашего калибра. Звуки становятся громче, ещё громче, и наконец, из лаза выбираются…

Сильверы.

Те самые, что ушли пару дней назад. Только теперь их не семеро. Я сбиваюсь со счёта, пока они по одному вылезают, но их явно больше. Восемнадцать? Я пересчитываю — восемнадцать. Они ведут пятерых раненых. Двое почти не держатся на ногах. Старший Сильвер держится за плечо Кракша, тот поддерживает каменной рукой.

Кожа у многих потускнела. Серебристая стала серой, как старая краска на заборе. Глаза светятся тускло, еле-еле.

— Что случилось? Почему вы вернулись? Нашли своих или нет? — спрашиваю я, и голос у меня выходит хриплым.

Старший Сильвер пытается говорить, но из горла вырывается только хрип. Ирина уже здесь — прибежала на шум, накинув халат поверх пижамы. Она подходит к Старшему, закрывает глаза, ловит эхо.

— Он говорит… — начинает она.

Старший Сильвер издаёт короткую трель — высокую, прерывистую, похожую на птичью. Ирина слушает, кивает, и лицо у неё становится напряжённым.

— Они нашли анклав, — переводит она. — В городе. Другие Сильверы. Те, кто пришёл раньше из других разломов.

Один из Сильверов, едва без сознания, шатается так, что если не поддерживать — упадёт, вдруг дёргается, издаёт низкий, тягучий звук — будто струна гудит. Ирина вздрагивает.

— Он говорит… их было больше. Сорок семь. Сорок семь Сильверов жили на той фабрике.

Старший Сильвер поднимает руку, останавливает её. Говорит сам — медленно, будто каждое слово даётся с трудом. Трели его звучат глуше, ниже.

— Они жили там последние пару недель, — переводит Ирина. — В заброшенной текстильной фабрике на юге. Там были люди. Бомжи. Несколько человек. Вместе жили.

Кракш, поддерживающий Старшего, вдруг резко разворачивается, смотрит в сторону лаза — что-то услышал. Так и есть — оттуда вылезает ещё один Сильвер — молодой, с потускневшей кожей, весь в чёрных разводах. Он падает на колени, хватается за грудь, и из горла его вырывается длинная, затихающая трель.

Ирина бледнеет.

— Их нашли, — тихо говорит она. — Люди в чёрном. Нагрянули скоро, после того как наши туда зашли. Устроили по сути облаву.

Сильвер на коленях поднимает голову. Смотрит на меня, и я вижу — глаза его уже не светятся. Совсем.

Старший Сильвер отстраняется от Кракша, делает шаг ко мне. Его плечи опущены, руки висят плетьми. Говорит что-то — коротко, отрывисто. Ирина переводит, и голос у неё дрожит:

— Они успели вывести только этих. Восемнадцать. Пятеро раненых. Остальных… не знают. Может, разбежались. Может, поймали.

Я смотрю на раненых. Один тяжело дышит, на груди у него — глубокая трещина, из которой сочится тусклый свет. Двое опираются друг на друга. У одного вся рука в каких-то ожогах — кожа почернела, осыпается.

И я почти слышу их без перевода. Не справились. Потеряли. Вернулись.

— Заходите, — говорю я. — Потом решим, что дальше.

Поднимаемся. Кракш тащит на себе уже двоих раненых. Краг-старший подхватывает ещё одного. Остальные Сильверы помогают друг другу, поднимаются по лестнице

Вот чёрт. Белов совсем страх потерял, по ходу. Ещё хорошо, что к нам не заявился с тем же ордером на арест иномирцев. А если заявится? И не забываем, что у нас вокруг поместья всё ещё наземные войска пасутся. Если Сильверы останутся здесь… Есть вопросы касательно их безопасности.

Наших гостей отводят в медблок, Шестакову работа привалила. Остальных расселяют по свободным комнатам, слышу приглушённые голоса, шорохи, звуки, похожие на звон колокольчиков

Я опускаюсь на стул в столовой, чувствуя редкую усталость, как будто сам на себе тащу и всех этих Сильверов, заодно и крагов, и ещё всю нашу команду в придачу.

Клавдия Петровна выходит из кухни — хоть и ночь давно, а она ещё заканчивала свои дела. Останавливается в дверях, смотрит на меня. Руки в муке, фартук в пятнах, но глаза смотрят мягко, и я догадываюсь — сейчас, возможно, будет чай. Нет, не так. Обязательно будет чай. И, возможно, нравоучение.

— Не спится? — спрашивает она, хотя ответ и так понятен.

— Не спится, — говорю я, откидываясь на спинку стула.

— Я чай поставлю, — она уже идёт к плите, слышу, как звякает чайник. — С ромашкой. Ты бледный, Артём. Бледнее, чем стена.

— Я всегда бледный, — говорю я. — Это цвет лица врага государства. У них специальная диета, знаете ли. Без солнечного света, без отдыха, с постоянным чувством, что за тобой следят.

— Цвет лица у тебя такой, будто ты неделю не спал, — она ставит чайник на плиту, зажигает газ. — А враг ты или не враг — это всё политика. А политика, она как пирог: кто первый отрезал, тот и прав. А остальные — или гости, или вообще без сладкого остались.

Я усмехаюсь.

— Клавдия Петровна, вы философ. Настоящий.

— Я бабушка, — поправляет она, доставая из шкафа чашку. — Это хуже. Философ только думает, а бабушка ещё и пирогами кормит. И внуков растит. И за всеми вами смотрит, как за детьми малыми, хотя вы уже вон какие вымахали, а ума не нажили.

Чайник закипает. Она заваривает ромашку, ставит передо мной кружку. Пар идёт, пахнет травами, и от этого запаха я вдруг чувствую, как напряжение начинает потихоньку отпускать.

— Много их там? — спрашивает она, садясь напротив.

— Восемнадцать, — говорю я. — Есть раненые.

— Восемнадцать, — она качает головой, её губы шевелятся, будто она уже считает в уме, сколько нужно муки на пироги, сколько крупы на кашу. Хотя вроде они не питаются таким. — Это ж сколько кормить. И где их размещать?

— Я подумал про старый корпусе конюшен, — говорю я, подразумевая длинный сарай в дальнем углу, напротив того сарая, что сгорел от дрона. Мы этой рухлядью не пользуемся, заглядывали наверное и то один раз максимум, когда осваивали поместье. Может рухнуть в любой момент, но может и простоит ещё, пока придумаем, что с ними делать дальше. — Там есть солнечная сторона, им для подпитки нужно.

— Конюшни, — она вздыхает, и за этим вздохом — прожитые годы и память об этих годах. — Место хорошее, сухое. Для лошадей самое то. Мой отец держал лошадей.

— А теперь мы будем держать там Сильверов, — говорю я.

— А теперь Сильверов, — она смотрит на меня. — Странная у нас жизнь, Артём. То лошади, то Сильверы. Кто бы мог подумать.

— Странная, — соглашаюсь я. — Зато не скучно.

— Не скучно, — она встаёт, забирает мою пустую кружку. — Спать иди. Завтра думать будешь. А сейчас — спать. Голова должна быть свежей.

Я поднимаюсь, иду к лестнице. Останавливаюсь на полпути, смотрю на неё.

— Клавдия Петровна, — говорю я. — Спасибо.

— За что? — она не оборачивается.

— За чай. За пироги. За то, что вы здесь.

— Иди уже, — говорит она, и я слышу, как в её голосе проступает улыбка. — Разжалобил. Спать, говорю.

* * *

Утром спускаюсь в столовую, за столом уже Лена, Петров, Гром пьёт чай, Леонид дремлет над чашкой, клюя носом. Клавдия Петровна разливает кашу, поглядывает на всех с высоты своего кухонного величия.

— Доброго утра и приятного аппетита, — говорю я, присаживаясь со всеми.

— Сильверы в конюшне, — докладывает Гром, отставляя кружку. — Старший сказал, что им нужно солнце, а у нас с утра тучи. Сидят, ждут. Светятся кое-как, но не так, как раньше конечно.

— Солнце будет, — говорю я, глядя в окно. — Никуда не денется.

— Если там не откроют такой разлом, который его поглотит, то будет непременно, — соглашается Лена. — Но держать их здесь постоянно… Если Белов узнает, что у нас целый анклав… — она не договаривает, все и так понимают.

— Знаю. — Я тру лицо, пытаюсь собраться с мыслями. — Есть варианты?

— А что, если Краг откроет разлом, как раньше? — подаёт голос Петров, отрываясь от планшета. — Отправим Сильверов обратно.

Я смотрю на него. Идея так себе.

— Они оттуда сбежали, — напоминаю я. — Забыл? Их там та самая сила прессует, из-за которой у нас тут монстры из разломов лезут. Крагов, Сильверов, Скитальцев — всех.

— Есть такое дело. — Гром качает головой. — Другие варианты?

— Может, спрятать их в городе? — предлагает Лена. — У кого-нибудь… Кто не сдаст.

— Да они только что сбежали из города, — Гром смотрит на Лену с недоумением, будто она предложила расстрелять их прямо здесь. — Белов всюду суёт свой нос. Если найдут одного — сдадут всех.

— А что, если обратиться к Дому Зеро? — предлагает Петров. — Они нейтральны, могут спрятать.

— Дом Зеро не вмешивается, — напоминаю я. — Они хранят знания, а не людей.

— Вот именно, что не людей. — Петров смотрит на Сильверов. — Они же не люди.

— Они разумные, — жёстко говорю я. — Для Дома Зеро — такие же существа, как и все. Не пойдёт.

Петров вздыхает, снова утыкается в планшет. Лена открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает.

Из коридора, со стороны медблока, доносится протяжный и очень неприятный звук. Что-то среднее между звоном разбитого стекла и криком. Короткий, резкий, обрывающийся на высокой ноте.

Кракш, сидевший в углу, тут же вскакивает и с утробным рыком бросается к коридору. Я за ним. Гром топает за спиной, слышу, как он передёргивает затвор автомата.