Утро начинается не с кофе, а с того, что я спускаюсь в столовую и вижу Петрова с лицом, которое бывает у людей, когда они узнают, что их пенсию заморозили, а заодно и квартиру отобрали, и ещё выяснилось, что они всю жизнь платили не тому и не тем. Он сидит за столом, планшет перед ним включён, но он не листает, не считает, не сверяет, а просто смотрит на экран, и в его глазах такая тоска, что мне сразу становится ясно: новости плохие. Не просто плохие, а «присаживайтесь, у меня для вас плохие новости, не знаю, с какой начать — с плохой или с очень плохой?»

— Алексей, — говорю я, садясь напротив и наливая себе чай. — Ты чего с утра пораньше похороны планируешь? Или просто каша не удалась? Клавдия Петровна, кстати, сегодня с грибами варила, судя по запаху… Может, в них дело?

Он поднимает голову, и явно собирается с мыслями — секунду молчит, открывает рот, закрывает, потом всё-таки разворачивает планшет ко мне.

— Деньги, Артём. — Голос у него тихий, будто он говорит о чём-то постыдном, о том, что сам виноват, хотя при чём тут он. — Я вчера пересчитал всё, что у нас осталось. После того, что мы отдали чиновнику… — он проводит пальцем по экрану, показывая цифры, палец дрожит. — У нас почти пусто. Хоть просто бери и прекращай что-либо покупать, тратить на транспорт, на связь…

— На взятки чиновникам, — заканчиваю я.

Он кивает, его плечи опускаются. Будто он сам себя в чём-то обвиняет. Хотя, возможно, он именно так это и чувствует. Это ж его работа — всё считать, чтобы мы знали, сколько чего у нас есть, и сколько чего у нас осталось. Ну ладно, Лена подстраховывает, помогает, но… Когда он говорит «почти пусто», для него это как приговор самому себе.

— Ешь, Алёша, — Клавдия Петровна ставит перед ним тарелку, кладёт руку на плечо. Деньги — дело наживное. Были бы здоровы.

— Здоровье тоже денег стоит, — бормочет он, но ложку берёт.

Я смотрю в окно. Дронов нет, это, конечно, здорово. Но мы тут засиделись. Надо выходить, нужно договариваться, искать союзников, связи, добывать информацию. Дождёшься теперь этих паспортов… А без них каждый такой выход — тупая лотерея. Тупая потому, что для меня, как для Арателя, любая лотерея это тупость. Особенно, когда лотерейные билеты на руках уже старые, и выигрышных среди них нет.

В дверях появляется Лена. В руках у неё планшет — она только что от гонца.

— Новиковы прислали, — говорит она, садясь рядом. — Канцелярия усилила проверки документов на улицах. Говорят, ищут нелегалов. Но по сути — хватают всех подряд. — Она делает паузу. — Не мне тебе повторять — если тебя ловят и видят твой старый документ, или никакого документа не видят — арестуют. И будут правы, потому что по документам ты кем у них числишься? Всё понятно, в общем.

— А новые когда? — спрашивает Анна с соседнего стола, откладывая вилку.

— Через семь дней, — говорю я. — Если ничего не изменится.

— А если изменится? — Марк смотрит на меня.

Я смотрю на свой чай, на пирог, который Клавдия Петровна только что поставила на стол, на лица своих людей. И понимаю, что семь дней в нашей — это реально до хрена. Каждый выход — риск. А выходим мы всё чаще. Вчера выходили, сегодня будем, завтра — тоже. И рано или поздно патруль остановит кого-то из нас. Не потому, что мы плохо прячемся, а потому, что это из ста раз один обычно выпадает.

— Нужно пройтись, — говорю я, вставая. — Леонид, Гром — со мной.

Через полчаса мы уже на пустыре. Что-то дворника с ключом давно не видно. Выходной, или, может, на другой участок перевели. А может, он уже нас боится и обходит это место стороной.

— Чисто, — говорю я остальным.

Гром вылезает следом, потом Леонид. Я достаю телефон, смотрю на экран — отлично, связь есть.

— Сейчас буду звонить, — предупреждаю. — Не шуметь!

— Да мы тихие, — Леонид показывает, что застёгивает рот на замок.

Набираю номер чиновника. Гудок. Второй. Третий. Восьмой. Девятый. Уже лезут нехорошие мысли: испугался, передумал.

— Слушаю, — голос сонный, будто его разбудили.

— Виктор Сергеевич, это Серпов. — Я делаю паузу, давая ему время понять, кто такой Серпов. — Нам нужно ускорить. Ждать семь дней — долго. Канцелярия усиливает проверки, каждый выход на улицу — риск.

Пауза. Я слышу, как он дышит в трубку, обдумывает, взвешивает. Слышу, как на том конце кто-то ходит, скрип половиц.

— Ускорить можно, — говорит он наконец. — Но вы же понимаете. Мне нужно договариваться с людьми в архиве. И в типографии, чтобы сделали вне очереди.

— Сколько?

Он называет сумму. Я смотрю на Грома. Тот поднимает бровь.

— Понял, — говорю в трубку. — Найдём.

— Когда будете готовы — звоните. — Он делает паузу. — Но лучше сегодня. Чем быстрее, тем спокойнее.

Сбрасываю звонок. Гром смотрит на меня.

— Ну что?

— Дружно думаем, где взять ещё почти миллион.

— Где взять? — переспрашивает Леонид. — У вас в поместье золото не растёт, если ты не заметил. Я проверял, одни камни.

— Камни пусть останутся для у Крагов, — поправляю я. — Наше золото это пироги.

— Клавдия Петровна, конечно, печёт божественно, но чиновник пирогами вряд ли возьмёт.

— Но можно начать ими торговать, — хмыкает Гром.

Я достаю визитку Воронцова. Тёмная карточка с тиснёным гербом — как сунул в карман сто лет назад, так до этого момента и не вспоминал. А она здесь — помятая, но всё ещё плотная.

— Князь Воронцов? — Леонид смотрит на меня как на сумасшедшего. — Тот самый, с которым ты в прошлый раз договаривался? Который Павла порекомендовал?

— Он самый.

— Неужели денег будешь просить? У него? — Гром усмехается, но усмешка выходит нервной. — К нему же самому Белов неровно дышит. У него своих проблем выше крыши. Он нам должен помогать, а не мы ему.

— Вот поэтому может и даст, — говорю я, набирая номер. — Это может быть выгодно для него. Он, как и Волкова, прагматик. Если ему выгодно — он будет договариваться даже с тем, кого должен ненавидеть.

Трубку князь берёт после второго гудка. Голос сухой, официальный, и ещё с той интонацией, какая бывает у человека, который отвечает на звонки уже сто лет, и всё ему надоело.

— Слушаю.

— Князь Воронцов? Это Серпов.

Пауза. Длинная. Я слышу, как он выдыхает. В этом выдохе слышится, будто он ждал этого звонка, но не был уверен, что он прозвучит.

— Артём? — голос становится тише, будто он отошёл в сторону от лишних ушей или прикрыл трубку рукой. — Что-то случилось?

— Нужна помощь, — говорю я. — Деньги. Нам нужно ускорить получение паспортов. Канцелярия усилила проверки. Если нас остановят — всё.

— Сколько?

Я называю сумму. Он молчит. Обдумывает, взвешивает. Слышу, как на том конце провода кто-то ходит, потом шаги затихают.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Через час на Плющихе устроит? Я пришлю адрес особняка.

— Спасибо.

— Не за что, — он устало усмехается. — Жду.

Я кладу трубку. Гром вопросительно смотрит на меня.

— Едем к нему, — говорю я.

Часть пути проезжаем на метро, далее идём пешком. Леонид предлагает перекусить в кафе, но я качаю головой — сначала дело, потом вкусняшки.

— Н-да, это ещё чудом, что мы до сих пор не смотрели на свои физиономии в вечерних новостях, — комментирует Гром. — Под примерно такую речь: «Враги государства были замечены в районе Плющихи. Гражданам рекомендуется быть бдительными».

— Я всегда бдителен, — говорит Леонид.

— Ты всегда голодный, — поправляю я. — Терпи.

Идём по набережной. Ветер с реки сырой, холодный, пробирает даже сквозь куртку. Я поднимаю воротник, Леонид передёргивает плечами.

— Надо было шапки взять, — говорит он, потирая уши. — И шарфы. И варежки. И вообще, нахрен эту конспирацию, тут не замёрзнуть бы.

— Какой враг государства в шапке? — Гром усмехается, но сам тоже ёжится. — Это же несерьёзно. Представь: идёт патруль, видит нас, сверяется с ориентировкой. «Смотри, — говорит один, — а у врага государства шапка с помпоном». — «Не может быть, — отвечает второй. — Наверное, это просто похожий человек. У настоящего врага государства помпонов не бывает».

— А если помпон будет в цветах флага? — спрашиваю я. — Это добавит патриотизма или, наоборот, выдаст?

— В патриотическом помпоне тебя быстрее арестуют, — рассуждает Гром. — Потому что враг государства не может быть патриотом. А если он патриот, то он уже не враг. А если он не враг, то почему в розыске? А если в розыске, то помпон — это маскировка. Слишком сложно.

— А может, нам просто холодно? — Леонид смотрит на нас с надеждой.

— Врагам государства не может быть холодно, — отрезает Гром. — У них железобетонная идеология греет.

— У меня идеология не железобетонная, — говорит Леонид. — У меня идеология — выжить и не замёрзнуть. Это пока единственное, что работает.

— Ну, значит, замёрзнешь, — Гром вздыхает. — Как настоящий враг народа. С непокрытой головой. Но когда всё это закончится, — мечтательно добавляет он, — я куплю себе шапку. Самую тёплую. С ушами.

— С ушами? — переспрашиваю я.

— С длинными. Чтобы завязывать на макушке.

— Тогда тебя точно не арестуют, — говорю я. — Потому что враг государства с ушами на шапке — это уже комедия, а не угроза национальной безопасности.

— А я куплю варежки, — добавляет Леонид. — Или лучше мне свяжет Клавдия Петровна, она обещала. Шерстяные, с узорами.

— И тогда наша ориентировка будет выглядеть так: «Разыскиваются особо опасные преступники. Приметы: один в шапке с ушами, второй в варежках с узорами, третий…» — Гром смотрит на меня. — А третий что?

— Третий будет в шарфе, — говорю я. — С кисточками.

— И нас никогда не найдут, — заключает Леонид. — Потому что будут искать серьёзных людей в чёрном, а найдут трёх идиотов в вязаном.

— Да уж. — качаю головой. — И говорить, что глава «Кодекса» ходит как бабушка на рынке.

Особняк, который указал Воронцов, прячется за кованым забором, увитым плющом. Плющ уже начал желтеть, листья свисают, закрывают часть калитки.

Калитка открывается без звонка — нас ждут. Я толкаю её, она поддаётся с лёгким скрипом.

Во дворе чисто, аккуратно, но чувствуется, что здесь не живут постоянно. Дорожки посыпаны песком, окна на первом этаже зашторены, плотно, без просветов. Охрана — двое в чёрном, стоят у крыльца, на нас ноль внимания. Пропускают кивком.

Внутри пахнет деревом и старыми книгами. Воронцов ждёт в гостиной, сидит в кресле у камина. Перед ним на низком столике — чашка кофе и папка. Вид у него такой же, как в прошлый раз — уставший, под глазами круги, лицо бледное.

— Садитесь, — говорит он, кивая на стулья.

Гром по своему обыкновению остаётся у двери, Леонид садится рядом со мной. Воронцов протягивает папку. Я открываю — внутри деньги. Пачки, перетянутые банковскими лентами. Свежие, хрустящие, пахнут типографской краской.

— Здесь то, что вы просили, — говорит он. — Могу я спросить, зачем вам документы так срочно?

— Вы должны знать, — говорю я, закрывая папку. — Проверки.

Он кивает, откидывается в кресле.

— К сожалению, слышал. Белов лично курирует. — Делает паузу, смотрит на свои руки. — Ваши люди в порядке?

— Держимся, — говорю я.

— Это хорошо, — говорит он. — За Павла ещё раз спасибо. Княгиня Оболенская передавала благодарность.

— Да, он приживается, — говорю я. — Клавдия Петровна его уже откармливает. Говорит, что у Оболенских его не кормили, один скелет привезли. Теперь по три раза добавки просит.

— Он всегда был худой, — Воронцов усмехается, и в усмешке этой я слышу что-то почти человеческое, тёплое, чего раньше в нём не замечал. — У Оболенских, знаете, кухня специфическая. Всё по расписанию, всё по калориям. А у вас, значит, Клавдия Петровна пирогами кормит.

— Пирогами, — подтверждаю я. — И кашами. И супами. Это у нас входит в программу гостеприимства: всех новеньких сначала кормят.

— Он будет вам полезен, — Воронцов качает головой. — Парень способный. И Клавдии Петровне передайте спасибо. За то, что Павла не обижают.

— Передам, — говорю я. — Она будет рада. Она вообще любит, когда много едоков.

— Через два дня у меня приём для мелких родов, — говорит князь, и в голосе появляется что-то новое, чего я не слышал раньше. — Будут те, кто ещё не определился, на чью сторону вставать. Кому нужен сигнал. — Он делает паузу. — Мне нужно, чтобы вы пришли. Как глава «Кодекса». Это усилит мои позиции.

Смотрю на него. На папку с деньгами. Мысль бьёт тревогой.

— Вы предлагаете мне прийти туда, где соберутся люди, которых я не знаю, — медленно произношу я. — Кто из них крыса Императора или Белова — я понятия не имею. И вы — тоже, наверное.

Воронцов молчит, не отводит взгляд.

— Кроме того, — продолжаю, — официально я нахожусь в осаде в своём поместье. Если я появлюсь на приёме, любой, кто меня увидит, поймёт: у меня есть выход. Тайный ход. И тогда Белов, рано или поздно, об этом узнает. Вы готовы рискнуть?

Князь негромко усмехается.

— Артём, я ведь в каком-то смысле уже рискнул, когда позвал вас сюда. И когда отдал деньги. — Он наклоняется вперёд, понижает голос. — И рискую постоянно. Те, кто придёт на мой приём, — это те, кто сам не жалует Белова. Или те, кого он уже прижал. Они ищут союзников, а не доносчиков. Крысам там не место — их быстро вычислят свои же. А что касается осады… — Он пожимает плечом. — Вы здесь, передо мной. Значит, выход у вас есть. Я не спрашиваю, какой. И не скажу никому. Поверьте, мне это невыгодно.

Смотрю на его нити — не врёт.

— Если на приёме будет хоть один человек, которого я не смогу прочитать, — говорю я, — я уйду. Не дожидаясь конца.

— Справедливо, — кивает Воронцов.

Думаю. Паспорта нам нужны. Союзники — тем более. И если я откажусь, Воронцов, конечно, не заберёт деньги обратно — не в его стиле. Но помогать больше не будет.

— Приду, — говорю я.

— Тогда договорились. — Он встаёт, протягивает руку. — Будьте осторожны, Артём. Белов не прощает тех, кто уходит из-под его контроля.

— Я помню, — говорю я, пожимая его руку.

Выходим. На улице Гром рассуждает:

— Приём… Мелкие роды… Он нас в политическую игру втягивает.

— Мы давно в ней, — отвечаю я. — С того момента, как император объявил нас врагами государства. — А про себя думаю: гораздо-гораздо раньше.

До встречи с чиновником ещё два часа. Леонид смотрит на меня с такой тоской, что становится ясно — если мы сейчас не поедим, он начнёт грызть собственную куртку.

— Может, перекусим? — наконец, не выдерживает он.

— Давай, — смягчаюсь я.

Заходим в маленькую шаурмичную на Садовом. Место неприметное, пластиковые столики, пахнет жареным мясом. За стойкой хозяин — мужик с усами, в фартуке, на котором грязных пятен больше, чем его собственного белого цвета. Берём по стандартной шаурме, садимся у окна.

— Хорошо, — говорит Леонид, откусывая. — А то я уже думал, придётся снова Клавдию Петровну просить пироги в дорогу давать. А она и так на нас смотрит как на голодранцев.

— Она на всех так смотрит, — замечает Гром. — Это её способ проявлять любовь. Чем больше ворчит, тем сильнее любит.

— Тогда она нас любит бесконечно, — говорю я.

— А что, — Леонид жуёт, — Любовь Клавдии Петровны согревает лучше любой шапки.

— Шапка хотя бы не ворчит, — усмехается Гром. — А Клавдия Петровна ворчит. И требует, чтобы мы ели.

— Это она нам жизнь продлевает, — говорю я. — Хочет, чтобы враги государства были сытыми и здоровыми. Чтобы не позорили звание.

Доедаем. Леонид сворачивает обёртку, смотрит на улицу.

— Ладно, — говорю я. — Пора.

В этот момент дверь открывается. Я поднимаю голову и вижу их — двое в чёрном, с автоматами. Они заходят, оглядываются. Патрульные. Заходят неспешно, будто у них полно времени.

Гром замирает с куском шаурмы на полпути ко рту. Три секунды мы сидим не дыша, как мыши, которые увидели кота, а кот ещё не понял, что они здесь.

Патрульные идут к витрине. Там, за стеклом, разложена готовая выпечка, пирожки. Один из них наклоняется, разглядывает ассортимент.

— Ты какую брал прошлый раз? — спрашивает он напарника.

— С курицей. — Второй тоже смотрит на витрину. — Нормально. Бери с курицей.

— А с говядиной?

— С говядиной жёсткая.

Первый кивает, начинает рыться в кармане.

Я медленно, очень медленно, перевожу взгляд на Леонида. Он смотрит на меня. Гром уже положил шаурму.

Можно тихо выйти, а можно и рискнуть и остаться: сидеть себе как ни в чём ни бывало, и ладно. Но эти могут сесть и за соседний стол, а там и присмотрятся, или мало ли, служебный долг зачешется, и решат проверить.

— Выходим, — одними губами говорю я. — Спокойно. Не бежим.

Леонид кивает. Гром отодвигает стул — медленно, чтобы не скрипнул. Я встаю, подхватываю папку. Патрульные всё ещё у витрины, первый достал деньги, протягивает хозяину.

Мы идём к выходу. Я чувствую, как спину сверлит — они смотрят? Не смотрят. Они заняты едой. Я почти у двери, когда один из них — тот, что в перчатке, — поворачивает голову. Смотрит в нашу сторону. Вижу это боковым зрением. Он смотрит на нас, на пустые столики, на мусор после шаурмы. И снова на нас.