Возвращаемся в поместье знакомой сырой тропой, и по традиции — в объятия Клавдии Петровны с её тарелками.

— Обедать, — командует она. — Или что там у вас уже, полдничать. Короче, все за стол.

Садятся все. Петров с планшетом, пытается считать расходы, но путается, морщит лоб. Рядом Наталья — она тихо берёт его за руку, и я вижу, как черты его лица разглаживаются. Магия эмпатии, не хухры мухры. А может, чисто женская магия, или обе в совокупности.

— Ты чего тут киснешь? — спрашивает Клавдия Петровна, ставя перед ним тарелку супа. — Ешь давай, пока еда не прокисла.

Настаёт черёд картошки с котлетами, о которых нам наш неизменный повар даёт следующую инструкцию: если кто не доест, то завтра получит кашу без масла. Угроза действует безотказно — даже Петров, который обычно ковыряется в тарелке полчаса, сегодня управляется с порцией за пять минут.

— Кто сегодня дежурил на кухне? — спрашивает Клавдия Петровна, обводя взглядом стол.

— Я, — Анна поднимает руку. — Я и Марк.

— А почему у меня лук крупно нарезан?

— Это я, — признаётся Марк. — Мне показалось, что так вкуснее.

— Тебе показалось, — Клавдия Петровна качает головой. — А мне потом вылавливать. Ладно, ешьте.

Анна толкает Марка локтем.

— Я же говорила — мелко режь.

— А я не люблю мелкий лук, — он пожимает плечами. — Он становится незаметным.

— Он и должен таким быть, это же как приправа!

— Приправа — это соль и перец. А лук — это овощ.

— Лук — это лук, — Клавдия Петровна ставит перед Марком тарелку с добавкой. — И в следующий раз будешь резать так, как я скажу.

— Я всё понял, — вздыхает Марк.

Из подвала доносятся глухие удары — Краги копают дополнительный ход. Копают, надо сказать, с такой мощью, что на кухне вздрагивают чашки. Вскоре в проёме двери появляется Краг-старший, весь в пыли, и протягивает Клавдии Петровне что-то, зажатое в кулаке.

— Ой! — она принимает из его руки гладкий, отполированный камешек с зеленоватым отливом. — Красота-то какая.

Краг кивает и уходит обратно в подвал.

— Он теперь каждую неделю мне такие приносит, — говорит Клавдия Петровна, разглядывая камень на свет. — Ира мне переводила. Говорит, земля отдаёт. Хорошая земля, спокойная.

Лена отодвигает тарелку, достаёт планшет, проверяет картинку с камер наружного наблюдения.

— На постах тихо, — говорит она, вглядываясь в экран. — По периметру никого.

— Как-то скучно даже, да? — замечает Гром. — Дронов нет, войск нет. Одна тишина. Сейчас бы разлом какой-нибудь завалящий…

— Вам не угодишь, — Лена усмехается, откладывая планшет. — Сколько мы ждали эту тишину!

Катя, которая до этого сидела тихо, встаёт, подходит к Клавдии Петровне.

— Можно, я помогу? — спрашивает она.

— Помоги, — Клавдия Петровна протягивает ей полотенце. — Посуду вытри, я потом расставлю.

Катя берёт полотенце, принимается вытирать тарелки. Делает это аккуратно, сосредоточенно.

— В Доме я тоже помогала на кухне, — тихо говорит она, не поднимая глаз. — Там всё по расписанию, по правилам. Даже посуду мыть — в определённое время.

— Здесь проще, — Клавдия Петровна вытирает руки о фартук. — Здесь все свои. И посуду можно мыть, когда хочешь. Ну, почти.

— Или вовсе не мыть, если кто другой возьмётся, — добавляет Ирина, и Катя слабо улыбается.

В углу, у стены, Шестаков перебирает аптечку. Я слышу, как звякают ампулы, как он бормочет что-то себе под нос, пересчитывая бинты.

— Где-то здесь был жгут, — говорит он, шаря рукой на дне сумки. — Если опять забыли доложить, что использовали…

— Жгут у меня, — отзывается Лена. — На тренировке брала. Завтра верну.

— Сегодня верни, — Шестаков поднимает на неё строгий взгляд. — Аптечка должна быть укомплектована. Это не твой личный склад.

— Верну, — Лена показывает большой палец вверх. — Как только доем.

Гром встаёт, потягивается.

— Пойду пройдусь, — говорит он. — Камеры камерами, а посты надо проверять лично. А то сидим, едим, а там люди службу несут.

— Иди, — киваю. — Скажи, что скоро смена.

Он выходит, я тоже ухожу к себе. Разбираю документы, которые дала Волкова. Финансирование, переписка, сводки. Читаю, перекладываю, пытаюсь выстроить картину. Раньше мне приходилось заниматься подобным довольно часто, я даже в каком-то смысле соскучился по этой тихой, кропотливой работе детектива — собирать из осколков цельную картину, находить ту самую ниточку, которая ведёт к чьей-то тайне. Тогда, работая на Волкову, я мог часами просиживать над досье очередного «клиента», чьи слабые места нужно было вычислить, чтобы потом использовать. Любовницы, старые долги, подозрительные знакомства — всё шло в дело.

На одной из бумаг мой взгляд задерживается. Сводка за подписью начальника Канцелярии: «Наследнику Алексею: проект „Прометей“ требует дополнительного финансирования. Прошу вашего ходатайства перед императором».

* * *

— Народ, — объявляю за завтраком, поднимая голос. — А конкретно, господа и дамы аномалы. Есть новости.

За столом становится тихо. Даже Краги перестают жевать гречку — сидят, слушают. Кракш, младший, замирает с ложкой у рта, и я думаю: каменные гуманоиды, а слушаются, как дети в детском саду.

— Вчера мы договорились с чиновником. Он сделает нам новые документы. Полностью чистые карточки в базе, новые имена, старые уходят в архив с пометкой «дело закрыто».

— А что это значит? — спрашивает Наталья, отодвигая тарелку. — Нас теперь не будут искать?

— Будут, — отвечаю. — Если им поставят такую задачу. Но им это будет труднее, так как мы наполовину станем новыми людьми. Для патруля наши карточки в базе будут чистыми, в смысле, без каких-либо отметок. Канцелярия при этом, если выйдет приказ искать нас лично, либо как членов моей команды, либо как тех, кого я укрываю, либо как вообще в принципе аномалов, настоящих нас сможет найти в архиве — теперь там будут храниться наши старые карточки. В архиве они всё увидят, сопоставят, поймут. Но для этого нужен приказ и целенаправленный поиск.

— Звучит как «почти безопасно», — замечает Гром, накладывая себе добавки. — Как у нас всё обычно.

— Так и есть. — Я обвожу взглядом стол. — Сегодня в городу идут те, кому нужны фото на новые документы. Леонид, Игорь, Наталья, Павел, Катя, Ирина. Гром и Лена остаются за старших.

— А я зачем? — поднимает голову Катя. Она сидит между Ириной и Клавдией Петровной, рукава выданного ей Ириной свитера всё так же закатаны, но она уже выглядит не такой потерянной, как в первый день. — У меня документы в порядке. Я вообще-то не в розыске. У меня паспорт нормальный, я по нему спокойно ходить могу.

— Катя, — говорю мягко, — твой отец сказал, что ты сбежала. И он сам же будет тебя искать, ну, понарошку. И Белов будет искать. Значит — и перед патрулями ты уязвима. Твои старые документы — это первое, что проверят. Тебе новые документы нужны не меньше, чем нам. Может, даже больше.

Она хмурится, сжимает губы. Рядом Ирина касается её руки, и я вижу, как нити между ними теплеют.

— А если меня узнают? — спрашивает Катя тихо. — Я же не могу лицо поменять.

— Не узнают, — отвечает Леонид. — Я вас всех спрячу. Если начнут уже присматриваться к лицу и пытаться его сличить.

— Ты нас всех спрячешь, а кто тебя спрячет? — усмехается Павел.

— Я сам себя спрячу. Я незаметный. Меня даже Клавдия Петровна иногда не замечает, когда я на кухню за добавкой прихожу.

— Ага, — Петров поднимает голову от планшета. — Незаметный, но постоянно в центре внимания. Ты ж первый в очереди за пирожками стоишь.

Леонид смотрит на него с притворной обидой.

— Ладно, — перебиваю, — хватит балагана. И ещё. Связи у нас нет, поэтому три раза в день — утром, днём и вечером — отправляем гонца через коллектор на пустырь. У него будут девайсы основных членов команды. Это когда никто из нас не будет сам в городе на тот момент. Если же кто-то из нас в городе, то гонцов не потребуется. Понятно, для чего это надо? Гонец выходит, ловит сигнал, забирает сообщения, отвечает, если может, или возвращается и передаёт нам. Всё ясно?

— А кто будет тем гонцом? — спрашивает Гром.

— Очередность составим. Сегодня первый — Антон, — киваю одному из охранников. Тот кивает в ответ, хотя тут же слегка хмурится — идея лазать туда-сюда по коллектору восторга у него не вызывает.

После того как разобрались с гонцами, я ловлю момент, когда Петров отходит в сторону.

— Алексей, — подхожу ближе, понижаю голос. — Нам нужно три миллиона. Наличными. Сейчас.

Он замирает. Медленно поворачивается. Лицо у него становится такое, будто я попросил его выпотрошить последнюю кубышку, которую он годами копил на чёрный день.

— Три… — он сглатывает. — Артём, у нас нет таких денег.

— Есть, — говорю. — Мы откладывали. После последних заказов по «Кодексу». Я знаю, ты всё считаешь.

Петров смотрит на меня, и я вижу, как он мучительно перебирает в голове цифры.

— Это всё, — говорит он наконец. — Вся… Ну, почти вся наша подушка. Если не получится…

— Получится, — перебиваю. — Другого пути нет.

Он вздыхает. Потом открывает планшет, долго водит пальцем по экрану, сверяет какие-то свои пометки. Я не тороплю.

— Ладно, — говорит он. — Принесу.

Выходит в коридор, возвращается через пять минут. В руках — старая спортивная сумка, чёрная, потёртая, с длинным ремнём через плечо. Внутри — с виду газетные свертки, перетянутые резинками.

— Здесь три, — говорит, протягивая мне. — Я пересчитал. Трижды.

Беру пакет. Прячу во внутренний карман куртки — пакет тонкий, почти не топорщится. Сверху накидываю край рубашки, потом застёгиваю куртку.

— Спасибо, Алексей.

— Не за что, — он поправляет очки, и голос у него глухой.

Клавдия Петровна, услышав про сборы, уходит на кухню и возвращается с пакетом, в котором что-то шуршит.

— Это вам, — говорит, протягивая мне. — Пирожки. С картошкой. Чтобы не голодные. Там каждому по два, я посчитала. Кате — три, она худая, её откармливать надо.

— Клавдия Петровна, вы наша соломка, — говорю, принимая пакет. — Та самая, за которую мы хватаемся, когда тонем.

— Какая ещё соломка? — она не понимает, но довольно улыбается.

Спускаемся в подвал. Лезем как обычно — я впереди на случай опасности, остальные за мной в свободной очередности.

— Информация для всех — двигайтесь осторожнее, — говорю назад для позади ползущих. — А конкретно — не расшибите голову. Тут низко, я сам уже несколько раз прикладывался. А то на фото получитесь расписные, будто мы вас из мест не столь отдалённых вызволяли. Какой чиновник для паспортов такие фото примет?

— Я уже, — слышу чей-то сдавленный голос. — Нет, всё нормально.

— Это вам не в особняке каких-нибудь Стрижей под люстрами, — отзывается Леонид. — У нас тут интерьер в стиле «подземелье ведьмака».

Далее — пешком, полчаса, всё как всегда, разве что таким составом ранее ещё не ходили. Катя, самая юная из наших, идёт уверенно, не жалуется. Слышу тяжёлое дыхание Павла.

Вылезаем, я оглядываюсь по сторонам — всё чисто, дворника с ключом также не видно. Нахожу по навигатору ближайшее фотоателье, туда и направляемся. Через спальный район, знакомыми дворами и улочками.

Минут через пятнадцать выходим к небольшой улочке с магазинчиками. Продуктовый, аптека, салон красоты, и между ними — маленькая дверь с вывеской «Фотоателье. Печать снимков. Документы». Вывеска старая, подсветка не работает, но дверь открыта.

— Смотрите, — Катя показывает на витрину магазина, где выставлены торты. — Какие красивые.

— Голодная? — спрашиваю.

— Нет, просто… у нас в Доме не пекли таких. Всё строго было.

— А у нас Клавдия Петровна что хочешь испечёт, — говорит Наталья. — И даже без строгости сможет. Только если ты не доел — тогда она строгая.

Заходим в фотосалон. Внутри светло, пахнет пластиком и свежей печатью. В центре — стойка-ресепшен, за которой стоит мужчина в очках и клетчатой рубашке, он и менеджер, и фотограф, и приёмщик заказов в одном лице. За его спиной видно несколько принтеров разного формата, сканер, пара плоттеров у стены. Кабинка для фотографирования также в наличии, напротив неё пара софитов на штативах. Всюду на стенах готовые работы: портреты, семейные фото, паспортные снимки.

— Нормально, — говорит Леонид, кивая в сторону стены, где на полке выставлены образцы фонов. — Руины древней Греции, Эйфелева башня… Можно хоть на край света, не выходя из района.

— Зимний лес ещё есть, — поясняет менеджер, — для любителей. Ещё морские виды, с пальмами и без пальм. Для тех, кто хочет «как на море», но, хм, не хочет ехать на море.

Он привстаёт, оглядывает нашу группу, его взгляд задерживается на Кате, потом на Наталье, потом на мне. Оценивает что-то там своё.

— Фотографироваться? — спрашивает с таким видом, будто мы пришли на экскурсию в музей, а не за срочными снимками.

— Да, — говорю. — Всем. На документы.

— На документы, значит. — Он снимает очки, но сразу же надевает обратно. — Хорошо. Проходите по одному. Так, девушки, кому нужно зеркало, зеркало здесь.

Катя подходит, старается поправить волосы, но мало что меняется, потому что они и так лежат, как по мне, нормально.

— Садитесь, — менеджер приглашает её в кабинку.

Катя заходит, садится на высокий стул, типа барного. Сотрудник поправляет софиты.

— Голову чуть влево. Не улыбайтесь. Слишком серьёзно. Чуть расслабьтесь. Нет, не так. Вы на паспорт, а не на выпускной. Хотя, — он смотрит на неё, — вы вообще на какой документ?

— Всё верно, на паспорт, — говорю я.

— На паспорт, значит. — Он щёлкает раз, второй, третий. — Замечательно.

Катя моргает, косится на меня неуверенно.

— Всё нормально, — киваю. — Представь, что ты смотришь на Клавдию Петровну, которая спрашивает, сколько вам пирожков положить.

— Я уже три съела сегодня, — отвечает Катя, и уголки губ подрагивают.

— Вот! — хозяин щёлкает. — Отлично!

Катя подходит к стойке, где на мониторе уже высветились три варианта. Она смотрит внимательно, морщит лоб.

— Вот этот, — говорит, показывая на средний. — Нет, этот. Хотя… — она замолкает, вглядывается. — Может, первый?

— Первый хороший, — замечает Наталья, заглядывая через плечо. — Но на втором ты больше на себя похожа.

— Я на себя и должна быть похожа, — вздыхает Катя. — Ладно, давайте второй.

— Уверены? — уточняет фотограф.

— Уверена, — кивает Катя, но всё равно ещё раз смотрит на монитор, прежде чем отойти.

Следующей садится Ирина. Спокойно, ровно, вот человек знает, что от него хотят. Фотограф щёлкает два раза.

— Готово, — говорит он.

Ирина подходит к стойке, долго смотрит на оба снимка, склонив голову.

— Вот этот, — говорит, показывая на первый. — Там свет лучше.

— А мне второй нравится, — подаёт голос Катя.

— Там тень на щеке, — качает головой Ирина.

— Это ретушью уберут, — говорит фотограф.

— Тогда первый, — Ирина кивает. — С ретушью.

Павел садится на табурет. Лицо каменное, губы сжаты, смотрит прямо в объектив, как на дуло.

— Молодой человек, — хозяин отводит камеру. — Вы на паспорт фотографируетесь или на стенд в розыск?

— А разница? — Павел сглатывает.

— Разница в том, что с такой физиономией вас любой патруль остановит, чтобы проверить, чего вы такой напряжённый. У нас сейчас эти проверки — каждый день. У меня вчера двое заходили, документы спрашивали. Я говорю: «Я тут уже года три работаю». А они: «Всё равно проверяем». Так что расслабьтесь, молодой человек. Вы не преступник, вы просто фотографируетесь.

Павел пытается расслабиться. Получается неестественная улыбка, которая выглядит как гримаса. Фотограф делает шаг назад, смотрит на нас — на Павла, на меня, на Леонида, на Ирину, на Катю.

— А вы вообще все, — говорит он, и в голосе появляется какая-то странная нотка, — вы все, наверное, не просто так фотографируетесь? Новые документы? Поддельные паспорта? — он усмехается. — Я никому не скажу, что вы преступники и собираетесь делать поддельные паспорта. Не волнуйтесь.

Я замираю. Леонид замирает. Ирина, Катя, Наталья, Игорь — все замирают. В комнате становится так тихо, что слышно, как жужжит принтер, отрыгивая какую-то ранее запущенную распечатку.