Что мы имеем на сегодня? Трое освобождённых. Двое — в команду. Один — на склад, что по сути тоже в команду. В целом — продуктивно. Но всё ещё мало, чтобы спихнуть этого ублюдка с трона. А нормальную жизнь и подавно с бухты-барахты не построишь. Но мы не в театре, поклонов не будет, работаем дальше.

Встаю из-за стола, потягиваюсь.

— Всем спать, — и осекаюсь. А реально, куда-то им всем спать-то? Освобождённых надо куда-то деть. Библиотека уже занята иномирцами. Петров с Клавдией Петровной окопались в своей комнате. Скорбенко храпит у себя. Ирина тоже. Мещерская, конечно, разрешила новичков, но сейчас мне без Мещерской нужно распорядиться в её доме.

В общем, лысого оракула отправляю в малую гостиную — диван раскладной, сойдёт. Девушку — в бывшую гардеробную, там какая-то кушетка стояла. Тепловизионщика — в кабинет на первом этаже, на старый кожаный диван. Но он и на склад завтра.

Просыпаюсь от того, что надо мной кто-то склонился.

Что-то тёплое, с легким запахом кофе и дорогих духов щекочет щёку, касается лба.

Открываю глаза.

Мещерская сидит на краю моей кровати, с подносом. Кофе, круассаны, джем в серебряной розетке, салфетки с монограммой. На ней утреннее платье — не домашний халат, а скорее что-то для выхода в свет, но для утра слишком нарядно. Волосы распущены, спадают на плечи, и один локон то и дело падает на глаза, она его откидывает, и это движение выглядит отрепетированным.

— Доброе утро, господин Посредник, — мурлычет она, растягивая гласные. — Я подумала, что вы голодны после вчерашнего.

Сажусь, а сам-то без футболки. Она не смущается, смотрит прямо, улыбается краешком губ.

— Княгиня, вы могли бы просто позвать к столу.

— Елена, — поправляет она и ставит поднос мне на колени. — А к столу — скучно. У нас же теперь одна команда, почти семья.

Её нити густо-алые, но тянутся они не от её груди или головы, откуда обычно идут эмоции или намерения. Они растут из пальцев. Из кончиков. Вот оно что. Теперь ясно.

Любовная магия.

Не просто симпатия, не каприз избалованной аристократки, не желание привязать к себе сильного союзника. Рабочая техника. Гипнотическое внушение, наложенное через прикосновения и голос. Наверное, это и есть её Дар. А что, для аристократки самое то. Ох уж эти маги: маг на маге и магом погоняет.

Я смотрю на нити, которые вьются вокруг моих запястий, пытаются пробраться к вискам, и чувствую… ничего. Ни жара, ни тумана в голове, ни внезапного желания броситься к ней в объятия.

Нерушимость Воли работает фоном, даже не пришлось её сознательно включать. И любовные чары разбиваются о него, как волны о скалы.

Она не знает. Продолжает улыбаться, пододвигает ко мне чашку, локон снова падает на глаз.

— Вы вчера так поздно вернулись, — щебечет она. — Я волновалась.

— Спасибо, княгиня. — Беру кофе, делаю глоток, не отводя взгляда от её нитей. Они становятся ярче — она усиливает давление. В комнате будто теплеет, воздух становится плотнее. Красивая техника. Но бесполезная.

— Елена, — поправляет она с лёгкой обидой. И вдруг наклоняется ближе, почти касается губами моего уха. — Знаешь, Артём, у меня есть ещё для тебя кое-что. Но я скажу только если ты будешь хорошо себя вести.

Нити пульсируют, пытаются пробить защиту, но это чувствуется не сильнее комара за москитной сеткой.

Откусываю круассан, крошки сыплются на поднос. Мещерская смотрит на них с лёгким отвращением, но не говорит ни слова. Она ждёт. Я жую. Крошка падает на одеяло.

— Вы невоспитанный, — говорит, наконец, она.

— Зато честный, — отвечаю с полным ртом. — И… я всегда хорошо себя веду.

Она чуть отодвигается и садится, скрещивая ноги. Нити дёргаются — разочарование. Её чары не работают, она это чувствует, даже если не понимает почему.

— Корф просил встречи. Говорит, хочет обсудить сотрудничество. Я уже дала добро — он приедет через час, — наконец говорит она, и в голосе уже меньше мурлыканья, больше деловитости. Она встаёт, поправляет платье, и нити её становятся оранжевыми — досада. — Скажешь спасибо?

Обвожу рукой поднос:

— Спасибо за завтрак. И за организацию встречи.

Она замирает, смотрит на меня, будто ждёт чего-то ещё. Я жую круассан, делаю вид, что не понимаю.

— Артём, — голос становится ниже. — Ты мог бы быть… любезнее.

— Я любезен, княгиня. Я поблагодарил.

— Елена, — шипит она, и нити вспыхивают алым, но уже не от магии — от настоящей злости. — Ты невозможен.

— Знаю. — Поднимаюсь, отставляю поднос на тумбочку. — Завтрак отличный. Правда.

Она вздыхает, поправляет волосы уже без кокетства — нервно, быстро. Поворачивается к двери, но на пороге задерживается ещё на секунду, и я слышу, как она тихо говорит, почти себе под нос:

— Ни один мужчина ещё не отказывал мне дважды.

И закрывает дверь.

Я сажусь на кровать, допиваю кофе. Вкусный. Горький, с корицей. Круассан свежий, слоёный, тает во рту.

Любовная магия. Надо же. Наверное, она всю жизнь так получала всё, что хотела. А тут — упёрлась в стену. Забавно.

Встаю, умываюсь. Внизу уже гремят кастрюлями — Клавдия Петровна готовит завтрак. Голос Петрова, который считает вслух: «Два яйца, мука — двести грамм, масло — пятьдесят». Скорбенко что-то ворчит про «бухгалтеров».

Я спускаюсь, приветствую своих. Интуит между «Доброе утро» и «Приятного аппетита» успевает дать мне совет — к приезду барона спрятать всех, кроме Мещерской и её прислуги. Совет необычный, но я решаю прислушаться.

А через час приезжает Корф. К тому времени Скорбенко уже в отъезде — отвозит аномала на склад.

Барон Корф — высокий, худой, с сединой на висках и вечно бегающими глазами. Одет в дорогой костюм, но галстук завязан криво. Мы сидим в малой гостиной, пьём чай, который принесла горничная. Корф отпивает маленькими глотками, ставит чашку на блюдце, смотрит по сторонам.

Но я почти сразу вижу, что это… немного не тот Корф.

— Артём, — начинает он с нарочитой доверительностью, наклоняясь вперёд. — Я наслышан о ваших… начинаниях. Княгиня рассказывала. Тяжёлые времена, ох тяжёлые. Император — не человек, Белов — монстр, а мы, старые роды, в опале.

— Да, — соглашаюсь я, и, ведь, правда не поспоришь. — Времена тяжёлые.

— Я хотел бы помочь, — продолжает он, и нити его — серые, но глубоко внутри, под слоями, пульсирует… сюрприз. Лысый не ошибся. Тёмно-фиолетовый. Тот самый. Металлический отлив, который я видел у агентов Белова. Точно. — Чем могу. Деньгами, связями. У меня есть несколько складов на окраине, можно разместить там ваших… подопечных.

— Спасибо, барон. — Отпиваю чай. — Я подумаю.

— А где вы сейчас базируетесь? — спрашивает он, и в голосе — наигранное любопытство. — Я понимаю, встреча здесь у княгини — это для нас своего рода встреча на нейтральной территории. Её сиятельство говорит, что вы где-то в центре, но не уточняет. Понимаю, секретность, всё такое. Но мне бы хотелось знать, чтобы в случае чего…

Обрываю его жестом:

— База в надёжном месте. Извините, не могу сказать больше.

Нити барона дёргаются — разочарование, но также он, похоже, боится, что вернётся к Белову с пустыми руками.

— Понимаю, понимаю, — тараторит он. — Тогда скажите хотя бы, что вы планируете? Я слышал, готовится что-то масштабное. Может, я смогу помочь логистикой?

Я делаю паузу, смотрю на него, взвешиваю.

— Есть один план, барон. — Понижаю голос, будто делюсь секретом. — Сегодня вечером мы атакуем склад на севере Москвы. Там держат артефакты, которые нам нужны. Собираю отряд, несколько иномирцев, аномалов тоже возьму. Если вы захотите подключиться — дайте знать. Пришлю координаты.

Глаза Корфа вспыхивают — на секунду, прежде чем он берёт себя в руки.

Он как-то спешно допивает чай, встаёт, даже не стараясь хотя бы из приличия растянуть беседу ещё минут на десять.

— Обязательно, Артём. Обязательно свяжусь. Благодарю за доверие.

Пожимает мне руку — влажной, прохладной ладонью. И уходит.

Я смотрю ему вслед. Фиолетовые нити теперь пульсируют часто, возбуждённо.

Всё правильно. Беги, барон. Беги докладывать.

После вбегает, насколько это уместно сказать о хромом человеке с тростью, Скорбенко. Лицо красное, возбуждённое.

— Артём Андреич, там это… — он мнётся, комкает кепку в руках. — Калитку ломят. Какой-то мужик. С автоматом. Спрашивает тебя, говорит, мол, передай этому, что он сейчас ему морду набьёт.

Встаю.

— Один?

— Один. Здоровенный, как шкаф.

— Ладно, — говорю. — Откроем.

Спускаюсь. Скорбенко ковыляет следом, шепчет, мол, может, крага позвать? Мотаю головой.

Подхожу к калитке. Кто знает, где я обитаю? Не ломится, не стреляет, ждёт снаружи. Морду набить — это не киллерский посыл. Слишком лично.

Подхожу к калитке, тяну засов. Нити с той стороны просачиваются сквозь щели — синие, спокойные. И до боли знакомые.

Снаружи стоит высокая фигура в чёрном тактическом костюме, короткоствольный автомат наперевес. Широкие плечи, обритая голова, тяжёлый подбородок.

Гром.

Он делает шаг навстречу. Молчит секунду, потом хлопает меня по плечу — так, что я едва не сажусь на асфальт.

— Живой, командир. — низким хриплым голосом говорит он. — А я уж думал, всё.

— Живой, живой, да и ты, как вижу, — отвечаю я, и мы обнимаемся, хлопая друг друга по спинам. От него, как и раньше, пахнет порохом, а теперь ещё потом и дорогой.

— Из Твери на попутках добирался, трое суток, — говорит он, отстраняясь. — Связи нет, денег в обрез. Хорошо, добрые друзья подкинули. А ты тут, гляжу, дворцы завоёвываешь?

— Княгиня, — киваю на особняк. — Мещерская. Наш человек. Своя.

— Своя-то своя, — хмыкает Гром, оглядывая фасад. — А ты гляди, чтобы не слишком своя. Я таких баб знаю — они сначала чаем поят, а потом на цепь сажают.

— Уже пробовала, — усмехаюсь. — Не вышло.

Гром хлопает меня по плечу ещё раз:

— Так, я тебе морду обещал набить. Давай, показывай, чему ты тут не разучился за это время из того, чему я тебя учил. Ничего, небось, уже не умеешь без магии.

— Сначала зайди, — говорю. — Не позорься на виду у соседей.

Он хмыкает, перешагивает порог. Автомат скидывает с плеча, ставит у крыльца, разминает шею. Глаза азартные, нити густо-синие — предвкушение. Соскучился, видно, по спаррингам.

Скидываю куртку, закатываю рукава.

— Без магии, — напоминаю я.

Первый удар уходит вскользь — я бью в корпус, но он отклоняется, встаёт боком, мой кулак лишь задевает ребра. Это ощущается как бетонная плита.

Гром отвечает сразу — выброс правой, тяжелый, свистящий, жёстко вкладывается. Успеваю блокировать предплечьем — удар уходит в сторону, но руку ломит до плеча. Отступаю на шаг.

— Охренел? — догадываюсь я.

— А ты хотел, чтоб я тебе сопли вытирал? — скалится он и атакует снова.

Вторую атаку встречаю разворотом — ныряю под руку, выхожу сбоку. Гром подхватывает меня под плечо, пытается прижать к себе — чёрт, силища. Выворачиваюсь, бью локтем в грудь, он крякает, но держится.

— Слабоват, Артём, — хрипит. — Совсем распустился.

— Это я так, разминаюсь.

Он смеется и снова летит в атаку. Серия: правый, левый, снова правый — я ухожу, блокирую, пропускаю один по касательной — только скулу садануло, хорошо, не в челюсть.

Отступаю к забору, Гром наседает. А посмотреть на его нити — ровные, без единой красной вспышки. Не злится. Получает удовольствие.

Уворачиваюсь от очередного удара, приседаю, бью снизу в корпус. Тут же ухожу в сторону, снова бью, теперь в плечо. Он оступается, чуть теряет равновесие.

— Разминаешься, — бурчит он одобрительно. — А я думал, ты только по подвалам ползать умеешь.

— Ладно тебе, — пыхчу, вытирая пот. — Соглашайся на ничью, пока не поздно.

Он кидает на меня быстрый взгляд, прищуривается, и я понимаю, что сейчас он пойдет в полную силу.

Гром делает выпад, я ухожу в защиту — и пропускаю удар коленом в бедро. Нога подкашивается, я чудом не падаю.

— Хитрый.

— Зато живой, — он ждет, пока я выпрямлюсь.

С минуту стоим друг напротив друга, тяжело дышим. Пот капает с лица, Гром утирает шею рукавом. Потом кивает:

— Хорош на сегодня. А то ты совсем консервированный.

— Сам ты консервированный.

Разжимаю кулаки, массирую ушибленное бедро. Гром подбирает свою куртку, бросает на плечо. И в этот момент он внезапно врезает мне в плечо — я, конечно, мог бы и заметить, но не заметил. Отлетаю в сторону, задеваю плечом горшок с геранью, который стоит на крыльце. Горшок летит вниз, разбивается вдребезги, земля рассыпается, и красный цветок с корнем падает на плиты.

В дверях появляется Мещерская. В халате, с полотенцем на голове, глаза квадратные.

— Это что⁈ — орёт она, глядя на разбитый горшок. — Моя герань! Моя любимая герань! Её бабушка сажала!

— Княгиня, моё почтение, — я потирая плечо.

— Не княгиня, а Елена! — рявкает она и смотрит на Грома. — А вы кто такой?

Гром вытягивается, прикладывает руку к груди:

— Начальник охраны, ваше сиятельство. Гром.

— Охраны? — Она переводит взгляд с него на меня, на разбитый горшок, снова на Грома. — А что это у вас сейчас было? Боевое дежурство?

— Так точно, ваше сиятельство! — чеканит Гром серьёзно, хотя глаза смеются.

Мещерская закрывает лицо руками, разворачивается и уходит в дом, громко хлопнув дверью.

Гром смотрит мне:

— Она всегда такая?

— Пока не привыкнет.

— А когда привыкнет?

— Тогда будет такая же, но привыкшая.

Он хмыкает, помогает мне подняться, отряхивает.

В доме шум. Клавдия Петровна уже суетится с готовкой. Петров в свои учётные записи записывает Грома:

— Гром, скажи хоть, сколько раз в день ты сейчас ешь? Как раньше ел — примерно помню. Но нужно обновить данные. Я должен знать, чтобы бюджет рассчитать.

— Пока не нажрусь, — отвечает Гром, стягивая куртку. — Учитывай как среднестатистический танк.

— Танки не едят, — вздыхает Петров.

— А я ем.

Клавдия Петровна подаёт Грому тарелку, смотрит на Петрова:

— Вот видишь, Лёша? Живой человек, а ты его — в учётную книжку.

— Я не против книжки, — Гром откусывает чуть ни половину пирога сразу, крошки сыплются на пол. — Только ты меня туда не впихнёшь, я и так еле в дверь пролез.

Петров, не снимая добродушной улыбки с лица, чертыхается.

Поднимаюсь к себе, падаю на кровать, не раздеваясь. Освобождение аномалов, завтрак с княгиней и её любовными чарами, Корф, Гром с его кулачищами — организм не железный. Глаза тупо слипаются, голова гудит, и я даже не пытаюсь бороться со сном — просто проваливаюсь в темноту.

* * *

Просыпаюсь. Небо серое, мелкий снег, смешанный с дождём. За окном на улице навалило сантиметра два мокрой дряни, а ветер дует так, что рама дребезжит.

Сажусь на кровати, тру лицо ладонями.

Сколько же я спал? Часов десять, наверное. Или все двенадцать. Один хрен — до следующего утра. Как-то даже не похоже на меня.

Проверяю телефон. Два пропущенных от Апраксина и смс:

«Корфа взяли сегодня ночью. Официально — за разглашение служебной тайны. Белов в бешенстве. Информация подтверждена».

Убираю телефон, усмехаюсь. Сработало. Барончик побежал докладывать Белову о выдуманной мной операции. Беловцы соответственно — туда, наверняка засада. А там — никого. Бешенство иномирному прихвостню гарантировано. Корф, который принёс липовую наводку, лови позитив за дезу. «Разглашение служебной тайны» — красивый повод. Можно и за пособничество пришить, но это уже детали.

Выхожу из комнаты, подхожу к перилам лестницы на первый этаж. С первого этажа доносится бас Грома, звон металла, испуганные вздохи горничных. Вижу его самого, в одной футболке с закатанными рукавами, открывает створку шкафа, стучит костяшками по полке.

— Автомат будет здесь, — чеканит он, не повышая голоса, но интонация такая, что пухлая горничная с круглыми глазами вздрагивает и едва не выпускает из рук разгрузку. — Бронежилет на вешалку, плечиками к стене.

Разгрузка всё же выскальзывает, но Гром подхватывает её за мгновение до того, как она грохается на паркет.

— Осторожнее, — бросает уже тише. Потом трёт переносицу, бормочет: — С этими бабами только нервотрёпка.

Худющая, похожая на ворону, отступает на шаг, поправляет передник, косясь на горы снаряжения, наваленные на полу.

В этот момент из гостиной выходит Мещерская. Проходит по холлу мимо Грома, смотрит на его арсенал, на горничных, жмущихся к стене, потом на самого Грома. Вздыхает:

— Господи, а я-то хотела тихой жизни.

Не дожидаясь ответа, поднимается по лестнице. Проходит мимо меня, я только сейчас замечаю, что она параллельно говорит по телефону, и поэтому на меня не обращает внимания.

Я не вслушиваюсь, но одна фраза влетает сама прямо в уши:

— … да, он уже почти готов. Ещё пара дней, и ему конец… Да я просто уже прикончу его… Нет, он не выдержит… Я? Уверена, он попался с самого начала, как заехал.

Она смеётся. Коротко, сухо. И захлопывает дверь своей комнаты.