Спускаюсь в холл. Сплетничает, её величество. Ожидаем очередную попытку с любовной магией. Но «конец» и «не выдержит» — это она слишком громко сказала. Забавно, но и пусть себе тешится. «Прикончить» меня её магии — не с её амуницией.

Гром продолжает разбирать вещи у открытого шкафа. Поленился, видно, тащить всё это в свою комнату. Или решил, что в холле сподручнее.

Автомат прислоняет к стенке шкафа, стволом вверх. Разгрузку вешает на перекладину — аккуратно, ремни расправляет. Магазины, один за другим, укладывает в выдвижной ящик комода, стоящего тут же, у стены. Солдатский порядок: чтобы вещи были на месте и не мешали.

Горничные уже ушли. Гром выпрямляется, оглядывает своё хозяйство, одобрительно «угукает» сам себе. Потом задвигает ящик, закрывает створку шкафа.

В этот момент телефон отвлекает уже меня. Новые сообщения, и снова от Апраксина. «Заходи в закрытый канал „Свидетель“. Пароль — 1917. Важно». Второе — приглашение в сам канал в виде ссылки.

Принимаю приглашение, захожу. На канале пара сотен подписчиков. Не так уж много, но и контент здесь, как видно, не для массовки.

Самый свежий пост — видео, даже висит в «закрепе». Ни подписи, ни комментариев. Длительность — двадцать три секунды.

На видео — московское метро, вход на станцию «Динамо». Узнаю эти массивные колонны из серого гранита, эту плитку на полу — бегал здесь как-то курьером. Толпа расступается, люди жмутся к стенам, освобождая проход. Двое в камуфляже тащат под руки худую фигуру. Голова свешивается на грудь, балахон порван, от плеча до пояса висит лоскутом. Вторая фигура лежит у турникетов, не двигается, руки раскинуты в стороны. Оба серебристые, блестят металлическим блеском. Сильверы.

— Чистые! Чистые! — голос из толпы, визгливый, женский. Кто-то жиденько хлопает в ладоши. На руках у женщины плачет ребёнок, она прижимает его к себе, отворачивается.

Сильвера выволакивают на поверхность, на улицу, он не сопротивляется — то ли без сознания, то ли на грани. Иномирца толкают на асфальт. Потом вспышка — один из «камуфляжей» достаёт из кармана баллончик, пшикает в сторону тела, щёлкает зажигалкой. Воздух вздрагивает. Тело на асфальте вспыхивает, конвульсивно дёргается — раз, два — и затихает. Пламя съедает балахон, ткань чернеет, сворачивается, даже через экран как будто чувствую запах жирный, удушливый запах горелой шерсти.

Видео обрывается.

Я смотрю на телефон, не моргая. Сжимаю его так, что пластик начинает скрипеть. Появляется следующий пост:

«Иномирцы и их пособники — вне закона. Император медлит, но Чистые не ждут. Сегодня двое. Завтра будет больше».

Убираю телефон в карман. Застёгиваю куртку до самого горла, замок заедает на середине, я дёргаю, пластиковая застёжка поддаётся. Поднимаю глаза, и только сейчас замечаю, что Гром, только что раскладывавший вещи в шкаф, уже полностью экипирован: куртка застёгнута, автомат на ремне через плечо, на поясе запасной магазин. Большим пальцем оттягивает затвор, смотрит на блестящую гильзу в патроннике, потом досылает щелчком.

— У тебя лицо как у покойника, — замечает он, не поднимая глаз. — Что случилось?

— Чистые сожгли сильвера на «Динамо». Выезжаем.

— Куда?

— Будем искать этих «Чистых».

Он поднимает бровь, трёт щетину на подбородке, пальцы скребут по ней с хрустом.

— И как будем искать? Они вывески с собой не носят.

— Покружим по городу. Где беспорядки, толпы — там могут быть они. Они ведут себя достаточно публично.

Гром хмурится. Потом говорит:

— А если просто так не найдём?

— Это Москва. Здесь рано или поздно — найдём, если прежде оно само не найдёт нас. Слушай, и зови с собой тех двоих аномалов. Также бери крага, сильвера и скитальца.

Его брови поднимаются выше, лоб собирается в морщины.

— Зачем столько? Целый боевой отряд.

— Аномалов нужно завезти в убежище Шереметева. Многовато нас тут всё-таки на один особняк, гостеприимством княгини тоже не стоит злоупотреблять. А иномирцы подстрахуют, они неплохи в бою, проверено.

Гром вздыхает:

— Логично. Пойду разбужу нашу «бригаду».

Через пятнадцать минут я как всегда в автобусе «Ритуал» на переднем сиденье, рядом с водительским креслом. Скорбенко за рулём, Гром — сразу позади меня, автомат на коленях. Лысый парень — оракул — ерзает на сиденье, грызёт ноготь большого пальца, потом спохватывается, прячет руку под мышку. Ускорительница, девушка с короткой стрижкой, скрестила руки на груди. В самом конце — иномирцы.

— Куда едем? — спрашивает Скорбенко. Он смотрит в лобовое стекло на капли дождя, щётки «дворников» скребут с противным визгом.

Я достаю телефон, открываю карту, поворачиваю экраном к нему.

— Коттеджный посёлок на северо-западе. Вот координаты. Дом пустует, охрану барон снял по моей просьбе.

— Понял.

Автобус выезжает со двора особняка. Скорбенко ведёт размеренно, как и положено водителю ритуального автобуса — без лихачеств и резких перестроений. В потоке его тачка выглядит своей: слишком унылой, чтобы кому-то мешать, и слишком привычной, чтобы привлекать внимание.

Спальные районы сменяют офисные центры, светофоры моргают, маршрутки подрезают. Мы просто едем, не выделяясь, не торопясь.

Движемся по шоссе в сторону области, через час сворачиваем на указатель «Коттеджный посёлок „Новые Вешки“». На въезде — КПП: шлагбаум, будка охраны с тонированными стёклами, на столбе камера, которая читает номера. Посёлок бизнес-класса, однако. Я достаю телефон и набираю Шереметева. Барон отвечает после второго гудка.

— Я у вашего загородного дома, — говорю. — Привёз двоих, надо поселить.

— Понял, — отвечает он. — Сейчас перезвоню охране.

Через минуту шлагбаум поднимается. Охранник в чёрной форме кивает нам, даже не проверяя документы.

Внутри посёлка всё аккуратно, как в рекламном буклете: асфальтированные улочки с круговыми разворотами, знаки «Ограничение скорости 20 км/ч» через каждые сто метров, камеры на каждом столбе. Дома стоят с приличными отступами друг от друга, фасады из клинкерного кирпича, панорамные окна, некоторые даже с колоннами. Везде чисто, подметено до блеска, будто здесь живут не люди, а роботы с вениками.

Катимся, то и дело перешагивая лежачих полицейских. Редкие прохожие провожают нас взглядами — не иначе кто-то умер, похоронку вызвали…

Сворачиваем на улицу Берёзовую, дом 17. Забор из тёмного профнастила, почти чёрного. Калитка на кодовом замке — я сверяюсь с заметкой в телефоне, набираю шесть цифр, и замок щёлкает.

Сам дом двухэтажный, из красного кирпича. Конечно, это не особняк Шереметева в Москве: там был настоящий дворец с коваными решётками, фонтаном и камином в кабинете, где барон принимал меня с видом, будто делает одолжение. Здесь всё проще — аккуратно, дорого, но без вычурности. Скорее уютное гнездо для того, кто устал от парадных залов.

Внутри пахнет старой мебелью и сладковатым освежителем, который уже слегка забродил — видно, давно не проветривали. На кухне холодильник грохочет, включается, дребезжит, потом замолкает.

— Здесь безопасно, — говорит лысый аномал, оглядываясь по сторонам.

Девушка проводит пальцами по косяку, трогает обои. Её нити становятся ровнее, голубоватый оттенок успокаивается до серого.

Лысый мнётся у порога.

— А вы… вы вернётесь за нами? — спрашивает, переминаясь с ноги на ногу, глядя исподлобья.

— Вернусь, — отвечаю, поправляя воротник куртки. — Не дёргайтесь. Еда есть — консервы и макароны в шкафу, вода в канистрах. Если понадобится ещё — сообщайте, закажем. Сидите тихо, поживите пока здесь. Когда вы будете нужны, я выйду на связь. Гром, выходим.

Скорбенко заводит двигатель.

— Дальше что? — спрашивает он, выруливая обратно на дорогу.

— Теперь ищем «чистых». Давай в центр, покружим там.

Вскоре наша «ритуальная служба» уже катит по Ленинградке, совсем скоро мы уже в районе Тверской. Светофоры мигают жёлтым. Люди перебегают по переходам под дождём, кто с зонтом, кто с газетой над головой. Я смотрю во все стороны, читаю нити. Двое мужиков в мокрых пиджаках, переругиваются у ларька, нити красные, агрессивные, с оранжевым пульсом. Девушка на остановке, вся сжалась, её нити серебристо-синие — замёрзла. А вот на другой стороне улицы парень с рюкзаком, который выбежал из подземного перехода и бежит к автобусу — его нити жёлтые, спешка, и он так и не успевает, автобус уезжает, он пинает столб.

Всё как обычно. Москва.

Гром вдруг подаёт голос:

— Тормози, Скорбенко. Слева.

Я поворачиваю голову. Пятиэтажка с облупившейся штукатуркой, на первом этаже киоск с вывеской «Фрукты-овощи». Рядом с ларьком — толпа. Человек десять, может, пятнадцать, за ними вижу двоих в камуфляжах. Они выволакивают из ларька продавца — смуглого мужчину с чёрными усами. Продавец упирается ногами, резиновые сапоги скользят. Кричит что-то на своём языке — гортанное, быстрое, я разбираю только одно слово, похожее на «помогите».

Один из нападающих бьёт его локтем в челюсть. Голова продавца откидывается, крик обрывается и переходит в хрип. Рядом на асфальте валяется опрокинутый ящик с яблоками, они раскатились в разные стороны, прохожие давят их подошвами — под ногами хлюпает месиво.

— Остановись, — говорю Скорбенко, и он жмёт на педаль. — Гром, будь наготове.

Выхожу под дождь. Гром всё же выскакивает следом, автоматом не светит, дабы не привлекать внимания, но я знаю, что, если понадобится, он окажется в руках быстрее, чем противник успеет понять, что ему следовало бы убежать.

Подхожу ближе и вижу у обоих по нашивке, ну надо же, как прямолинейно — перечеркнутое лицо сильвера. Такой же знак я видел на плакате у рынка в Воскресенске. Как там было, «Чистая земля — чистая кровь».

Один из «Чистых» — коренастый, лысый, с аналогичной татуировкой ещё и на шее, во фанаты, держит продавца за воротник. Второй — помоложе, щуплый — замахивается битой. Продавец уже не вырывается, только закрывает голову руками, сжимается в комок, фартук сполз, рубашка мокрая.

— Руки убрал, — говорю негромко.

Коренастый поворачивается ко мне. Глаза злые, маленькие. Нити его меняют цвет с красного на оранжевый — просчитывает, стоит ли связываться.

— Проходи, гражданин, — цедит он сквозь зубы. Голос грубый, прокуренный. — Не лезь не в своё дело.

Он разжимает пальцы, и продавец падает на колени. Трогает разбитую губу, ладонь становится красной.

— Моё дело. — Я делаю шаг вперёд, отодвигаю ногой яблоко. — Убирайтесь по-хорошему. Пока я не начал злиться.

Коренастый смотрит на напарника. Тот, судя по его взгляду, уже смекнул, что я из того автобуса, рядом с которым стоит внушительного вида вояка, а сколько там ещё в автобусе таких? Опускает биту, трогает коллегу за локоть, шепчет что-то на ухо. Коренастый морщится, сплёвывает на асфальт. Оба поворачиваются и быстрым шагом уходят вниз, в переход.

Толпа расходится. Кто-то облегчённо выдыхает, кто-то качает головой, осуждающе глядя им вслед.

Я наклоняюсь к продавцу. Протягиваю руку, он хватается, пальцы скользкие. Кое-как поднимается, покачивается.

— Живой?

— Д-да… — он шепелявит, губа распухла. — Спасибо, господин… но зачем? Они вернутся.

Я не отвечаю сразу. Смотрю на толпу, которая уже расходится, на след от нитей двух мужиков в камуфляже, скрывшихся в переходе — оранжевых, злых, но без примеси фиолетового. Я бы сказал, это обычные фанатики, которых разогрела пропаганда. Только охотятся они теперь не на иномирцев, а на тех, кто «не наш». Лицо не подошло, акцент не тот, кожа темнее. И плевать, что продавец — человек. Для них «чистота» уже не про расу, а про свой-чужой. Беспредел.

— Вы тут пока поосторожнее. — говорю ему. — Но это ненадолго. Мы наведём порядок.

Садимся в автобус, Гром вытирает лицо рукавом.

— Первая стычка, — бросает он. — И уже сбежали. Скучно с тобой становится, Артём. Стрелять-то когда будем?

— Эти — сбежали. Но сомневаюсь, что они единственные. Едем дальше. Я не оракул, но почти уверен — сегодня постреляем.

Петляем по городу ещё час. То по Садовому кольцу, то ныряем в переулки. Через запотевающие стёкла автобуса не вижу ничего подозрительного — девушка в пуховике перехватывает тяжёлый продуктовый пакет из одной руки в другую. Старуха с палкой ждёт зелёный, рядом с ней мальчишка в наушниках пританцовывает, чтобы согреться. Трое рабочих в оранжевых жилетах грузят мешки в фургон. Ничего подозрительного. Вот так посмотришь и подумаешь, что ничего не происходит, и никакой император здесь не иномирец, жаждущий подчинить себе человечество, а просто хороший добрый справедливый правитель, который сейчас, наверное, тоже, как обычный человек, пьёт чай с лимоном и выслушивает от Белова очередную жалобу на то, что в коридорах Кремля сквозняки.

Скорбенко включает печку, из дефлекторов дует тёплым воздухом, пахнущим нагретой пылью и старым кожзамом.

Сворачиваем в очередной переулок, когда я замечаю её. У перекрёстка, метрах в ста, белая «Газель» без номеров выезжает из арки кирпичной пятиэтажки. Стекла тонированы, на крыше — массивный прямоугольный блок с антенной. Подавитель магии. Я узнаю эту штуковину — точь-в-точь как у ПТУ, когда мы освобождали аномалов.

Такие машины просто так по городу не ездят. Либо везут артефакты на базу, либо снова собираются кого-то хватать. А может, и то и другое.

— За ней, — говорю Скорбенко, кивая на «Газель». — Держись на расстоянии, не приближайся.

Скорбенко сбрасывает скорость, держится за триста метров. «Газель» долго петляет переулками, потом, наконец, выскакивает на проспект, берёт курс в сторону области. Мы следуем за ней.

Через полчаса, уже за МКАДом, «Газель» сбавляет скорость у старого указателя: «База отдыха „Лесная сказка“ 3 км». Сворачивает на асфальтированную дорогу, уходящую в лес.

Мы не сворачиваем. Проезжаем чуть дальше, и там, метров через сто справа съезжаем в «карман» — явно наметили для разворота или зоны отдыха, которую так и не сделали. Скорбенко глушит двигатель.

— Жди здесь. Если через час не вернёмся и не будем отвечать — вызывай подмогу через Мещерскую.

— Понял, — кивает он.

Выходим. Гром, сильвер, скиталец, краг. Идём по обочине, держась в тени сосен. Через полкилометра дорога становится грунтовой, а ещё примерно через километр впереди показываются ворота. Решётчатые, сквозь них просматривается внутренняя территория: несколько старых корпусов из красного кирпича, заснеженная детская площадка с ржавыми качелями, беседка. У забора — чахлые кусты, бывшие клумбы. Рядом с воротами — кирпичная будка КПП, зарешеченное окошко, дверь.

На столбах по бокам ворот — две камеры.

— Что думаешь? — Гром смотрит на меня, поправляет автомат.

— Мы не знаем, что там, — отвечаю, вглядываясь за ворота. — Но они сюда не пикник приехали. Подавитель, жезлы, камеры, будка охраны — явно секретный объект. Может, артефакты, может, пленные.

— А если там просто склад? Перевалочный пункт?

— Склад — не склад, мы быстро это проверим и уйдём. — Пожимаю плечами. — Но просиживать задницы, когда они где-то рядом готовят очередную пакость, не вариант. Упустим — потом жалеть будем.

Гром передёргивает затвор.

— Ладно. Рискнём.

— Сильвер, твоя работа.

Сильвер бесшумно скользит вперёд, вскидывает руку, пальцы начинают светиться. Тихий щелчок, вспышка. Первая камера готова. Вторая вспышка, минус ещё одна камера.

Из будки КПП доносится голос — хриплый, недовольный. Лязг засова, дверь открывается, на пороге появляется охранник в форме. Он щурится, смотрит на камеры.

Гром выходит из тени, быстро и бесшумно оказывается у охранника за спиной. Хватает за ворот, зажимает рот, бьёт локтем в висок. Тот обмякает.

Гром уже тянется за стяжкой, но охранник приходит в себя, резко вскидывается, сбивает Грома с ног. Они сталкиваются, падают. Охранник тяжелее, он наваливается, прижимает Грома к полу. В руке — жезл. Противник нажимает на кнопку, вспыхивает синее свечение, раздаётся противный электрический треск. Он заносит жезл над Громом. Сейчас выстрелит.

Я рву нить намерения — но поздно.

— Гром! — только и успеваю крикнуть.