Прислушиваюсь. Помимо шагов и гудения, различаю теперь и голоса — команды, ругань, и ругань с командами вперемешку. Охранники.

— Ну наконец-то, — выдыхаю я. — А то скучно без них. Краг, живо к лестнице.

Краг уже развернулся, тяжело топает назад, я бегу за ним.

На лестнице двое, но не твари-пришельцы, а всё же охранники, в бронежилетах, с артефактными дубинками и с ещё какими-то палками, по виду — боевые жезлы, от которых и идёт тот вибрирующий звук. Нити у мужиков оранжевые, агрессивные.

Первый спускается, на ходу активируя жезл — на конце вспыхивает синее, искрит.

— Стоять!

Я не останавливаюсь. Рву нить между его рукой и жезлом — она лопается, охранник на секунду тупеет, смотрит на пустую ладонь, глаза квадратные. Оружие вываливается из пальцев, катится по ступенькам, разряжаясь с шипением. Подходит краг, охранник отлетает прочь как кукла, затылок встречается со ступенькой, глаза закатываются.

Второй бросает жезл, хватается за дубинку, но я уже близко. Ухожу влево, пропускаю его удар мимо, хватаю за запястье и дёргаю на себя. Он теряет равновесие, летит на ступеньки, ударяется коленом, но успевает вскочить и замахивается снова.

Второй бросает жезл, хватается за дубинку. Но я уже близко. «Подмена договора»: вместо атаковать меня — атаковать стену. Нить его намерения перекручивается, и он с размаху бьёт дубинкой по бетону. Синяя искра высекает крошку, дубинка отскакивает, вылетает из руки. Охранник воет от боли в запястье, и в этот момент рядом возникает сильвер. Серебряный кулак встречается с челюстью охранника. Тот складывается и сползает по стене.

Краг поднимает его за шиворот, заглядывает в лицо:

— Этот ещё дышит.

— Да я в целом-то не против, — отвечаю и возвращаюсь к бытовкам.

Лысый стоит, не двигается, только смотрит куда-то в угол.

— Ты в порядке? — спрашиваю у него.

— Я в опасности, — отвечает он. — Но не сейчас. Буду в опасности через пару дней.

— С чего ты взял? — всматриваюсь в его лицо, хотя уже догадался — он интуит. Или ясновидящий. Кто-то из этой серии.

— Не знаю, — пожимает плечами. — Просто чувствую.

Вздыхаю. Предсказатели — они всегда такие.

— Ладно, колдун, — говорю. — На выход. Быстро. У нас ещё гости могут быть, если эти успели вызвать подмогу.

Девушка идёт и держится за мою куртку. Первый парень, как я теперь узнал, с даром тепловидения, семенит следом, оглядываясь на иномирцев. Лысый идёт спокойно, как на прогулке.

Как-то всё подозрительно гладко прошло. Два охранника на входе, два на лестнице — и всё. Для объекта, где держат аномалов, маловато будет. Либо основные силы бросили на другое, учитывая, что на носу 'Великий день единства Либо этот подвал вообще не считали важным: временная перевалочка. В любом случае, наша взяла.

Мы выходим. Автобус уже заведён, Скорбенко сидит за рулём, барабанит пальцами по баранке. Увидев нас, открывает дверь.

— Внутрь, живо, — командую я.

Освобождённые забираются внутрь. Девушка отпускает мою куртку только у самой двери, застывает, не зная, куда сесть.

Следом в автобус влезают краг, сильвер и скиталец. Парень с тепловидением при виде этого вжимается в спинку кресла. Ему, видимо, не по себе, что они тоже поедут в этом автобусе.

— Они с нами, — объясняю ему терпеливо. — Они сейчас почти в таком же положении, что и вы. И, кстати, не кусаются. Надеюсь.

— А ты откуда знаешь? — хрипит краг сзади, и я замечаю усмешку на его базальтовом лице.

— Ты, главное, молчи красиво, — отвечаю я, поднимаясь в салон и толкая крага в плечо — каменное, бесконечно тяжёлое.

Скорбенко выруливает со двора.

— Хвоста вроде нет, — бросает он, поглядывая в боковые зеркала.

— Пока нет, — отвечаю я, но продолжаю следить за нитями позади — не летит ли какая за нами. Нитей много, видеть город через «Чтение связей» — это всегда было «что-то с чем-то». Тысячи переплетённых жгутов, как спагетти в кастрюле. Одни толстые, пульсируют красным — ссоры, разборки. Другие тонкие, серые — равнодушие прохожих. Третьи золотистые — крепкие связи, семьи, дружба. Всё это перекручивается, налезает одно на другое, рвётся и срастается заново. Глаза разбегаются, если не фильтровать. Но я привык. Как гул большого города за окном — сначала раздражает, потом перестаёшь замечать.

Девушка-скороход, или кто она там, сидит с закрытыми глазами. Парень с тепловидением прижался к окну, смотрит на мелькающие фонари. Лысый оракул сидит с прямой спиной, губы чуть шевелятся, будто считает что-то.

Вглядываюсь в нити снова. Среди тысяч переплетённых, дрожащих, меняющих цвет и натяжение — несколько выбиваются из общей картины. Слишком ровные. Слишком стабильные. Не меняют яркости, не дёргаются, не сливаются с другими. Летят за нами на некоторой дистанции.

Хвост.

Кто именно — не видно. Но идут точно за нами, это не случайность.

Вдруг воздух в салоне становится плотнее. Скиталец, сидящий в углу, медленно поднимает голову. Капюшон чуть сдвигается, и я на секунду вижу тёмную пустоту вместо лица.

Потом он делает жест рукой — плавный, почти элегантный. И я чувствую, как вокруг нас — вокруг автобуса — что-то меняется. Шум двигателя постепенно затихает. Вернее, не двигатель, а ощущение внешнего мира. И давление — подскакивает и снова нормализуется. Как будто мы ушли на глубину, а потом всплыли.

— Что это было? — спрашиваю я, глядя на скитальца.

Он не отвечает. Только складывает пальцы в какой-то знак — и нити позади автобуса, те самые, которые я всё ещё сканировал, пропадают. Словно их стёрли.

— Ты… заметил хвост? — догадываюсь я.

Скиталец чуть склоняет голову. Поднимает руку, показывает два пальца, потом проводит ими по своей рясе — снизу вверх, будто в самом деле что-то стирает.

— Ни хрена себе, — вырывается у меня. — А что, так можно было? С самого начала? Мы с вами скитаемся уже столько времени, шастаем по мирам, городам, поместьям, по лесам и подвалам, а вы… могли просто сделать вот так?

Я в душе не понимаю, как он это сделал. Мой дар рвёт связи, а этот не рвал, он стёр. Может, он и не на сами нити воздействовал, а на самих преследователей — усыпил их внимание, заставил забыть, зачем они ехали. Или сдвинул пространство так, что они теперь в другом слое реальности, а нити просто исчезли из моего поля зрения.

— Эфириум, — наконец произносит он. Голос сухой, как шорох листьев. — Там было много свободной магии. Здесь — почти ничего. Но следы стирать — можем. Память путать — тоже. Исчезать — нет. Проходить сквозь стены — нет. Не здесь. Это осталось там.

Я открываю рот, закрываю. Освобождённые смотрят то на меня, то на скитальца. Только краг усмехается басовито, переглядываясь с сильвером.

Петров встречает нас у входа. На нём пижама с утками и валенки. Вид у него такой, будто он только что подорвался с кровати и до сих пор не понимает, где находится и какой сейчас час. Тем более, что скорее всего, так оно и есть, учитывая ночь.

— Артём! — Петров всплескивает руками. — Живы! А мы тут… Клавдия Петровна уж три раза выходила — всё всматривалась. А это… — он смотрит на спасённых, моргает. — Гости, что ли? Я валенки не снимал, думал, вдруг побежать куда. Спать охота — сил нет, но боялся проспать ваш приезд.

— Гости? — переспрашивает Скорбенко, вылезая из автобуса. — Это не гости, это беженцы. Гости цветы приносят, а эти пусть сначала отмоются и в себя придут.

Освобождённые выходят из автобуса, идут к крыльцу. Парень с интуицией вдруг замирает, поворачивает голову к дверям.

— Мы здесь не одни, — говорит он тихо.

Все замирают. Краг напрягает плечи, у сильвера становятся ярче ладони, словно готовит файербол. Я сам всматриваюсь в нити — вроде все свои, и на улице, и в доме.

— За нами пришли, — продолжает лысый, не двигаясь с места. — И это не обычный человек.

Петров хватается за косяк. Скорбенко вытаскивает зажигалку и сигарету — ему одному как будто «фиолетово», кто там за нами пришёл.

— Кто? — переспрашиваю я, хотя… уже знаю ответ. Оракул хренов…

Лысый смотрит на меня пустыми несфокусированными глазами.

— Женщина, — говорит он. — И она — княгиня.

Вижу нити — розовые, плотные, вытекают из дверного проёма. Ни с чем их не спутаю. А следом вижу и хозяина, а точнее, хозяйку этих нитей. Из дома выходит Мещерская. Домашний халат поверх ночной сорочки, волосы в небрежном пучке. Щурится со сна.

Видит троих незнакомцев.

Парень с тепловидением дёргает меня за рукав, шепчет:

— У неё температура тридцать семь и два. И пульс сто десять. Она что, бежала?

— Спала, — отвечаю шёпотом. — Просто рада нас видеть. Некоторых из нас особенно.

Он непонимающе моргает.

— Это ещё кто? — голос княгини сонный, недовольный. — Ты теперь всех подряд ко мне таскаешь?

— Временно, — пожимаю плечами. — Не привыкайте.

Она переводит взгляд на меня, поправляет сползающий рукав халата.

— Ладно. Располагайтесь, только без шума.

И, не дожидаясь ответа, разворачивается. Шаги затихают на лестнице.

Следом из коридора доносится голос — звонкий, чуть раздражённый, с металлическим призвуком кастрюли:

— Чего застыли как неродные? Всё на столе, остынет ведь!

На крыльцо выходит Клавдия Петровна. В руке — половник, которым она тычет в нашу сторону.

— Артём, вы как? Голодные небось? У нас суп, гороховый, с копчёностями. А вы стоите, как на параде.

Освобождённые переглядываются. Парень с тепловидением смеётся нервным смешком:

— А я думал, сейчас нас повяжут.

— Повяжут, — ворчит Клавдия Петровна, — если не зайдёте и не начнёте есть, пока я вас сама не перевязала. Живо в дом!

Скорбенко убирает зажигалку, выдыхает:

— Мы не одни… Она не обычный человек… Тьфу! Капитан Очевидность…

— Это дом княгини, — оправдываясь, бормочет лысый интуит, потирая затылок. — Я же говорю — женщина и княгиня. Всё же верно я сказал?

Девчонка давится смешком. Даже краг, кажется, усмехается — его каменные плечи чуть подрагивают.

— Идите быстро, — бросаю я устало. — Не шуметь, не разговаривать громко. Едим, а вопросы — завтра.

На кухне действительно пахнет копчёностями, вот же не спится повару нашему, а ещё сдобой, ванилью и, кажется, корицей — запах, от которого даже у сытого желудок начнёт урчать. Клавдия Петровна уже колдует над плитой, гремит кастрюлями, причмокивает, пробуя.

Освобождённые набрасываются на пироги, как будто не ели неделю — а может, и правда не ели. Петров сидит рядом с блокнотом, карандашом и калькулятором, записывает каждую кружку чая и каждую ложку сахара.

— Три пирога с мясом… шесть с капустой… четыре чая… Клавдия, сахар учитывать? Я вижу сахарницу уже в третий раз возле той девушки, которая не успевает за своими движениями.

— Учитывай, — доносится из кухни. — Только пиши разборчиво, а то потом не разберёшь, где у тебя что.

— Я всегда пишу разборчиво, — обижается Петров.

Скорбенко заглядывает ему через плечо, смотрит на цифры, хмыкает:

— Ты бы ещё соль учёл. И перец. И лавровый лист, который Клавдия Петровна в суп бросила. А свёклу? Тоже учти.

Петров молча чиркает в блокноте, карандаш громко скрипит.

— Ты ещё про редиску вспомни, — не сдаётся Скорбенко. — И про зелень. Клавдия Петровна, а вы укроп клали? Я видел укроп.

— Клала. А тебе что, жалко?

— Мне не жалко, — Скорбенко хлопает Петрова по плечу. — Ему жалко. Он кассирша в булочной на пенсии.

Петров поясняет, не отрываясь от записей:

— Каждая копейка на счету, сам знаешь. Княгиня, конечно, финансирует, но у неё тоже лимит, и не для того, чтобы мы объедали её до нитки.

— Они бойцы, — бросает Скорбенко, кивая на освобождённых, которые жуют с таким аппетитом, что за ушами трещит. — А ты их как нахлебников считаешь.

— Бойцы — тем более, — Петров поднимает голову и смотрит на Скорбенко с высоты своего бухгалтерского авторитета. — У бойцов аппетит зверский, а бюджет, как ты понимаешь, не резиновый. И я не нахлебников считаю, я наши возможности оцениваю.

Девушка с ускорением поднимает глаза от тарелки, вытирает рот рукавом и говорит, запинаясь:

— Мы не будем есть задаром, правда. Я могу… я быстро бегаю. Ну и убираться могу, я раньше в кафе работала, до того как… — она замолкает, отводит взгляд в сторону.

— Разберёмся, — отвечаю я. — Сначала — поесть, выспаться. Завтра поговорим о том, кто на что способен и что может делать.

Пока ем, проверяю ещё раз нити аномалов. Чисто. Ниточек к Белову нет, также как и к императору и к его структурам. Просто люди с дарами, которых схватили и бросили в подвал.

Я отодвигаю тарелку, смотрю на освобождённых.

— Кто вас там держал? УНМА? Или другие?

Лысый интуит мнётся, трёт затылок.

— Никто не назывался. Люди в форме, но без опознавательных знаков. Сказали, что мы — «скверна». Грозились отправить в лагерь для перевоспитания. А некоторые, такие как мы, я слышал, пропадали — говорили, что их увозят на «чистку».

Девушка с ускорением добавляет:

— Один из охранников проговорился, что они «Чистые». Я тогда не поняла, что это значит. Думала, просто ругательство.

Чистка, блин. Прометей возвращается снова, часть сто пятьдесят седьмая…

— Слушайте сюда, — говорю негромко. — Я Артём. То, что вы видели — этот подвал, в котором вы сидели, те, кто, вас туда посадил, иномирцы, подавители магии и так далее — это война с тем, кто сейчас сидит на троне. Император — не человек. Его правая рука, товарищ Белов — тоже. А теперь ещё мы имеем их приспешников — «Чистых», фанатиков, которые так же ловят аномалов и иномирцев под видом борьбы за чистоту. Мы их свергаем. Ищем союзников.

Никто не перебивает. Девушка с ускорением отложила ложку. Лысый смотрит внимательно. Парень с тепловидением жуёт медленнее.

— Здесь вы никому ничего не должны, — продолжаю. — Можете уйти утром. Можете остаться. Если остаётесь — будете жить здесь, временно. Потом решим.

Лысый первым подаёт голос.

— Не знаю, как вы это воспримете, но… я бы хотел остаться с вами. Если, конечно, разрешите.

— Причина? — спрашиваю.

— Потому что я… предчувствую, — он чуть заметно улыбается. — Вас не убьют в ближайшее время. А если пойду один — мне, скорее всего, хана.

— Принимается, — киваю я.

Девушка с ускорением переглядывается с парнем, потом говорит:

— Я тоже остаюсь. Мне некуда идти. Тётка, у которой я жила, меня и сдала этим… вампирам. Вернуться — сразу обратно в подвал. И это, наверное, в хорошем случае. Так что я с вами.

— Добро, — соглашаюсь. — А ты? — киваю парню с тепловидением.

Он доедает гречку, облизывает ложку, вздыхает.

— Дар у меня хороший, спорить не буду. Но то, как было сегодня… Я не боец. В перестрелке теряюсь, могу застыть, могу побежать не туда. Но я могу быть полезнее там, где ценится наблюдение, где-нибудь на посту. Вижу всё насквозь, любого замечу на подходе. Если надо кого-то караулить — лучше меня нет.

Любого да не любого. Императора не заметишь, тот не просвечивается тепловизором.

— Есть вариант. Склад за городом. Там живут иномирцы, одни, без людей. Охраны почти никакой. Держатся на том, что никто не знает ни о них, ни об этом месте. Но если узнают — будет плохо. Им бы пригодился такой наблюдатель.

Он смотрит с интересом.

— Это… почти идеально.

— Если готов, завтра отвезут.

Клавдия Петровна ставит на стол ещё один пирог — с творогом, посыпанный сахарной пудрой, и в центре розочка из теста.

— А это вам на сладкое. Да вы ешьте, не стесняйтесь.

Скорбенко берёт кусок, откусывает, жуёт с закрытыми глазами, потом открывает и выдаёт с самым серьёзным лицом, какое я у него когда-либо видел:

— Клавдия Петровна, я серьёзно. Выходите за меня замуж. Брошу всё — и автобус, и эту вашу революцию. Пироги печь будем.

— Иди ты, — отмахивается она, но улыбается и прячет лицо в полотенце. — У меня есть мой Лёша, и он, кстати, тоже готовит весьма и весьма.

— Лёша? — Скорбенко косится на Петрова. — Правда?

— Я учёт веду, — бурчит Петров, не поднимая головы от блокнота. — А готовка — это по женской части, исконно. Я вам не повар.

Клавдия Петровна стучит его половником по голове — не больно, но символично, так, чтобы слышали все:

— Ах так? Тогда будешь сам себе суп варить на обед, а я к Скорбенко уйду в автобус жить. Он в отличие от тебя, чувствуется, нежный мужчина.

— Я пошутил, — поправляется Петров, потирая макушку и обиженно глядя на свою даму. — Ты у меня, Клава, лучшая. И пироги твои — лучшие. И суп тоже лучший. А Скорбенко пусть свои расходы на бензин считает, это его романтика.

Я сижу, смотрю на этот бытовой абсурд — бывшие узники жуют пироги, интуит предсказывает опасности, Петров с Клавдией Петровной спорят о кулинарии. Самый обычный вечер — если не знать, что за окнами в Москве идёт война, а в соседней комнате спят каменные иномирцы.

Хорошо, что я не люблю скуку.