Я выхожу из комнаты. Мещерская уже в холле, в халате поверх пижамы, волосы растрёпаны. Её нити пульсируют серым с оранжевым — княгиня боится, и вместе с тем откровенно устала от происходящего.

— Опять? — только и спрашивает она.

— Опять, — я смотрю ей прямо в глаза. — Княгиня, одевайтесь. С вас тоже сумка с самым необходимым, поставьте её у заднего выхода. Это чисто на всякий случай.

И только тут до меня доходит: а ведь с ней нет ни экономки, ни горничных. Ни повара-француза, который спорил с Клавдией Петровной.

— А где все ваши? — тупо спрашиваю у Мещерской.

— Отпустила. Всех. Ещё после того раза, как приходили эти, — она кивает в сторону двери. — Чисто на всякий случай, как вы выразились, господин Посредник.

Она поворачивается и уходит наверх, и я благодарен ей за то, что она в целом-то держится, не кричит и не бежит в панике прятаться. Слышу лишь, как бормочет себе под нос что-то неразборчивое — то ли молитву, то ли проклятие.

— Делай нас незаметными, — говорю Леониду и показываю на окно, чтобы он понял — сейчас могут стрелять. — Всю группу. Гром, краг, сильвер, скиталец — во двор. Ирина — оставайся в холле. Остальные — Клавдия Петровна, Петров — держитесь ближе к заднему выходу.

Леонид косится на Ирину:

— А она здесь зачем? Она же не боец.

— Она слышит мысли, — терпеливо напоминаю. — Если их бойцы или маги замыслят что — вовремя предупредит.

Ирина молча застёгивает куртку до горла. Леонид закрывает глаза, сосредотачивается, его нити обволакивают меня — холодные, колючие, будто паутина на лице. Гром рядом становится размытым, краг — каменной глыбой с плывущими контурами, сильвер и скиталец теперь похожи на отражения в мутной воде.

— Не шевелитесь резко, — шепчет Леонид напряжённо — держать невидимость на пятерых тяжело. — Я держу, но если побежите — мало ли, смажется.

Выхожу во двор. Снег скрипит под ногами, ветер дует в лицо, мелкие крупинки бьют по щекам, и я щурюсь, поднимаю воротник куртки. Бойцы видимо готовят новый удар тараном, слышу, как они считают: «Раз, два — взяли!» — и этот ритмичный крик похож на заклинание.

Грохот. Ворота дрожат, даже земля под ногами вздрагивает.

Включаю «Чтение связей». Самих ушлёпков за воротами не вижу, но сверху и снизу то и дело мелькают их нити. Две особенно толстые, фиолетовые, пульсируют в такт ударам. Это те, кто командует, координирует. Хватаю одну из них и рву.

С той стороны раздаётся крик, потом выстрел. Синяя дуга вспыхивает за воротами, слышен вскрик, мат, звук падения.

— Ты куда⁈ — чей-то вопль срывается на фальцет.

— Они внутри! — отвечает другой голос, и в нём без пяти минут паника. — Прекратить огонь! Свои!

Таранить перестали. Слышно только, как один голос пытается восстановить порядок, другой доказывает, что стрелял по делу.

В этот момент над головой начинает жужжать. Дроны, мать их. Три штуки. Таких я ещё не видел — чёрные квадратные коробки с красными глазками повисают над двором жирными злыми жуками.

Ну вот, дождались. Теперь нас будут бомбить с воздуха, пока по земле добивают. Война будущего, мать её.

Операторы нас не должны сейчас видеть, но дроны всё равно начинают обстрел, веерно, наугад. Синие разряды бьют в снег, в стены, в крыльцо. Кусок штукатурки отлетает от угла, щепки летят.

— Леонид, держи поле! — орёт Гром, уворачиваясь от разряда.

— Держу! — Леонид сжимает виски, его нити серебрятся.

Стреляют, наверное, на звук, а может быть и на тепло. Хорошо, что мы невидимы, но плохо, что от этого они становятся только активнее.

Один из дронов снижается, зависает метрах в пяти над землёй, прямо над нашими головами. Его камера шарит по сторонам, как комар водит жалом.

— Я его! — Гром вскидывает автомат, даёт очередь — мимо. Пули уходят в пустоту.

— Ах ты, мелкий гад! — Гром сплёвывает. — Сейчас я тебя…

Стрельба по дронам из автомата — это как из пушки по воробьям. Шанс попасть — один на миллион. Но Гром упрямый.

Другой дрон вдруг разворачивается и летит к автобусу «Ритуал», который как всегда запаркован здесь же во дворе, у забора. Стекло кабины разлетается вдребезги, дрон влетает внутрь. Из автобуса доносится грохот — что-то упало, покатилось, звякнуло.

— Скорбенко! — кричит Гром. — Ты там живой?

Из пассажирской двери вываливается Скорбенко с тростью, ошалело озираясь.

— Да чтоб вас! — орёт он, отряхиваясь от стеклянной крошки. — У меня там термос разбился! И кружка! Новая кружка!

Хорошо, что не голова. Хотя для него и термос — почти член семьи.

Концентрируюсь на ближайшем дроне. «Сфера». Создаю небольшой пузырь вокруг него. Сжимаю. Пластик трещит, электроника искрит, дрон с хрустом схлопывается в лепёшку и падает в сугроб. Один готов.

— Гром, давай следующего!

Гром размахивается и бьёт второго дрона прикладом, как теннисной ракеткой. Дрон с обиженным жужжанием летит в сторону крага. Краг, недолго думая, отбивает его каменной ладонью, случайно передавая пас чётко сильверу. Сильвер подхватывает дрон ногой, как футбольный мяч, и отправляет его по ту сторону ворот.

За воротами раздаётся взрыв. Крики: «Ложись!», «Твою мать!». Замечаю, как чьи-то нити гаснут — двое выбыли.

— Гол! — комментирует Гром, опуская автомат. — Счёт один-ноль в нашу пользу. Ещё один такой удар — и они попросят добавки.

А я и не знал, что Гром мечтал о карьере футболиста. Может, после войны откроем свою команду — «Кодекс». Или «Ритуал». Будем играть против УНМА. Спонсор — княгиня Мещерская, стадион — разбитый двор особняка.

Дрон, что кружил у автобуса, вылетает из разбитого окна и начинает обходить нас по широкой дуге.

Леонид провожает электрического жука сожалеющим взглядом, буквально кричащим нечто вроде «О, почему я не боевой маг⁈»

Вот тут не поспоришь. Ты, Леонид, человек-невидимка, а не зенитная установка. А нам бы сюда ПВО, помимо маскировки.

Неожиданно дрон пикирует прямо на нас. Я не успеваю выставить «Сферу», Гром даёт очередь — мимо. Вторая очередь — тоже мимо.

— Да чтоб тебя! — злится он.

— Третья — счастливая, — говорю я.

Гром прицеливается тщательнее, выдыхает, жмёт на спуск. Очередь — и дрон взрывается в воздухе, разлетаясь на куски пластика и сноп искр.

— Есть! — выдыхает Гром, опуская автомат.

Дронов больше нет. Леонид вытирает пот.

Но в этот момент из-за ворот, перелетая через наши головы, влетает небольшой предмет — серый, плоский, с мигающим красным индикатором. Артефакт. Он падает прямо под ноги Скорбенко, который уже ковылял к дому. Вспыхивает синим, разряжается. Скорбенко дёргается, замирает на секунду, потом кряхтит, смотрит на свою правую хромую ногу, пожимает плечами и ковыляет дальше, как ни в чём не бывало.

Похоже, парализующий артефакт. Но ударил по больной ноге — и толку ноль. Если бы здоровую, он бы рухнул. Повезло старику. Конструкторы, видимо, сэкономили на этом артефакте. Петров бы одобрил.

— Ты как? — кричит Гром.

— Нормально! — отмахивается Скорбенко. — А вот термос…

Скорбенко, ты гений выживания. И оптимист. В любой непонятной ситуации — проверь, цел ли термос.

Ворота содрогаются от мощного удара. Таран, по ходу, протаранил… Петли лопаются с визгом, створки падают внутрь двора, поднимая облако снега и бетонной пыли.

В проёме — четверо бойцов УНМА. Впереди — двое в штатском, с артефактными жезлами и амулетами. Маги. Их нити фиолетовые, насыщенные, с металлическим отливом. Бойцы рассредоточиваются, двое сразу бегут к автобусу, залезают внутрь, проверяют. Двое других начинают обстреливать нас из жезлов — синие разряды летят в нашу сторону.

Высшая лига. Не рядовые менталисты, а настоящие боевые маги. Император, видимо, решил, что мы слишком долго живём, и прислал элиту. Что ж, посмотрим.

— В укрытие! — орёт Гром.

Краг поднимает руки, и земля перед нами вздыбливается — вырастает невысокий вал, примерно по пояс, из мёрзлой земли, кирпичной крошки и обломков плитки. Мы прячемся за ним. Пули и разряды бьют прямо над головами.

Чуть высовываюсь. Из автобуса доносится грохот — бойцы выкидывают какие-то ящики, один лезет под сиденье.

— Эй, там ничего нет! — кричит один.

— Проверяй дальше! — командует второй.

Первый маг поднимает руки. Его нити вспыхивают оранжевым, и я чувствую, как каждое моё движение вдруг становится вязким, будто я в густом сиропе. Рука поднимается медленно, нога отрывается от земли с трудом. Даже моргать тяжело.

Вот это да! Он замедляет нас. Мы в замедленной съёмке. Только что были героями боевика, а теперь — актёры в артхаусе. Осталось только, чтобы заиграла печальная музыка.

— Чё за хрень? — Гром пытается вскинуть автомат, но рука двигается, будто через патоку.

— Он за-ме-для-ет нас, — говорю я по слогам. — И-ри-на!

Ирина выглядывает на корточках из дверей особняка, закрывает глаза. Вижу, как её нити тянутся к магу, и через секунду она кричит:

— Он концентрируется на дыхании! Сбейте ему ритм!

Ну, это мы умеем. Сбивать ритм — наше всё. Краг, давай!

Краг, каким-то образом не поддающийся замедлению, шагает к магу. Тот, видя надвигающуюся каменную глыбу, теряет концентрацию, сбивается — и эффект замедления спадает. Я неожиданно резко выпрямляюсь, Гром вскидывает автомат.

— Спасибо, Ирина! — кричу я.

Маг, видя, что его дар не работает, пытается отступить, но рядом уже сильвер — бьёт световой вспышкой в лицо. Маг орёт, хватается за глаза, теряет ориентацию. Краг хватает его за шиворот, поднимает над землёй.

— Я могу его раздавить.

— Не надо, — говорю я. — Отпусти. Он нам не враг, он просто выполнял приказ.

Краг кидает мага в сугроб. Тот пытается подняться, но сильвер снова бьёт вспышкой — маг замирает, ослеплённый.

Пока краг возился с первым, второй маг закончил лепить из воздуха огненный шар и теперь резко швыряет его в нас. Я успеваю выставить «Сферу» — полупрозрачный купол встаёт перед нами. Шар взрывается об него, искры летят в стороны, снег вокруг плавится, шипит.

— Держу! — кричу я. — Гром, давай!

Гром даёт очередь по магу. Пули не долетают — тот поставил тепловой щит, они плавятся в воздухе, падают на снег оплавленными каплями.

— Бесполезно! — рявкает Гром. — Не пробить!

Щит, мать его. Плавит пули А ведь можно не пули плавить, а сам щит…

Концентрируюсь на нити мага. Его внутренняя установка: «мой щит отражает физические атаки». Я меняю её на «мой щит не работает, я беззащитен». Смещаю смысловой узел — и щит гаснет на секунду.

— Стреляй! — ору я.

Гром жмёт на спуск. Очередь — пули входят магу в плечо и ногу. Маг орёт, падает на снег, жезл отлетает в сторону.

Подмена договора, не хухры-мухры. Спасибо Кассиану.

Нас окружают оставшиеся четверо бойцов. Наступают полукругом, выставив в нашу сторону кто ствол, кто жезл. Один из них, молодой парень с татуировкой на шее, хватается за рацию, орёт:

— Командир! У них иномирцы! Краги! Сильверы! Я же говорил!

Ну здрасьте, сейчас так и вызовет подкрепление. Я фокусируюсь на его нитях. Его внутренняя установка: «провести обыск, зачистить территорию». Меняю её на «уже провели обыск, ничего не нашли, уходим».

Боец замирает. Нити дёргаются, становятся серыми на секунду, потом снова фиолетовыми, но уже бледнее, без прежней интенсивности. Он трёт лоб, оглядывается по сторонам, будто не понимает, где находится. Потом подносит рацию ко рту и говорит — голос неуверенный, с длинными паузами, как у человека, который просыпается после наркоза:

— Докладываю… объект чист. Ничего подозрительного не обнаружено. Отходим.

— Какого хрена! — орёт соседний боец, указывая на крага. — У них краги! Ты что, не видишь?

Тот, что с рацией, смотрит на крага, его глаза расширяются, сужаются, будто он пытается сфокусироваться на том, чего не должно быть. Потом переводит взгляд на пустое место, где стою я — не видит меня, — и это ещё больше усиливает его растерянность. Его нити снова дёргаются, становятся оранжевыми — сомнение перемешивается с тревогой, и я понимаю, что «Подмена» держится на волоске.

— Взять их! — рявкает боец, и двое его товарищей бросаются вперёд, обходя справа наш вал.

Я не успеваю перехватить их нити, автоматическим движением ставлю «Сферу». Та накрывает их — плотная, прозрачная, как стекло, и упругая, как резина. Они бьют по ней жезлами — синие искры летят, сфера гудит, но держит. Чувствую, как растёт в голове давление, будто я держу штангу на вытянутых руках и кто-то вешает на неё новые блины.

Сжимаю сферу, сужаю ее внутреннее пространство, чтобы они не могли даже поднять руки для нового удара.

Гром выходит из-за вала, пригибаясь, идёт к ним, автомат на плече, палец на спуске. Останавливается в двух метрах от сферы, прицеливается.

— Ложись! — орёт он, и выдаёт три коротких очереди. Пули проходят сквозь сферу — я создаю проход для них на долю секунды и снова закрываю его. Бойцы падают, обезврежены — я вижу, как их нити становятся серыми, без пульсации.

Убираю сферу, выдыхаю, упираясь руками в колени. В лёгких жжёт, вот, что значит прекратить регулярные тренировки.

Командир смотрит на пустой двор, на крага, который всё ещё стоит у земляного вала. Его нити становятся жёлтыми — он не понимает, что произошло, и это пугает его больше, чем любая пуля.

— Отход! — кричит он. — Всем отход! Живо!

Двое оставшихся бойцов грузятся в автобус, затаскивают раненых, убитых. Жезлы, ещё кое-какое оружие, даже не стали подбирать. Автобус разворачивается и уезжает.

Снег продолжает падать. Я выпрямляюсь, покачиваю ногой угол упавшей воротины.

— Спасибо команде, — говорю я, вытирая лицо. — И нашему каменному другу. И сильверу. И Скорбенко, который даже не заметил парализации.

Краг урчит, каменные плечи подрагивают.

— Хорошо работал, человек, — говорит он.

— Ты тоже, — киваю.

Сильвер молча отряхивает руки, его серебристая кожа поблёскивает в сером дневном свете.

Скиталец выглядывает из окна и одобрительно кивает. Я и не обратил внимания, что он не играл с нами в футбол вражеским дроном. Вышедшая и прижавшаяся ко мне Ирина объясняет, что он всё это время сидел в библиотеке и медитировал и, по её словам, «не желал мешать боевым товарищам». Да уж, мирный наблюдатель. Всяко, тоже польза — хотя бы не путается под ногами.

Скорбенко, стоящий в дверях, закуривает и философски замечает:

— Ладно, мы целы, автобус цел. А термос — дело наживное.

Гром хлопает его по плечу:

— Главное, что ты жив, старина. А термос мы тебе новый купим.

— С кружкой, — добавляю я. — С двумя. Одну — для чая, вторую — для чего-нибудь покрепче.

Скорбенко кивает, затягивается, выпускает дым в морозный воздух.

Смотрю на вал из земли и мусора, на обломки тарана, на снег, который уже начинает засыпать следы ботинок и тёмные пятна крови, и думаю: как это всё теперь успеть подмести до праздника?

Справа, в двух кварталах, в небо бьёт огненный столб. Оранжевый, с чёрным дымом. Я даже ногами чувствую вибрацию — толчок, который проходит сквозь плитку, сквозь подошвы. Стекла в ближайших домах дребезжат со звоном.

Следом второй взрыв. Левее, ближе.

Гром уже достаёт планшет, смотрит на карту. Подносит ближе к глазам, щурится.

— Судя по расположению, там отделения полиции, — говорит он. — Два адреса.

— Чистые, — я достаю телефон, открываю канал Апраксина. Всё верно. По городу серия терактов. Взрывают отделения полиции, УНМА. Уже четыре адреса.

«Народ в панике», — пишет кто-то в комментариях. — «Белов только что выступил по телевизору. Объявил, что это иномирцы. Что они объявили войну».

Выпрямляюсь, поворачиваюсь к остальным.

— Наши сегодняшние гости ещё вернутся, — окидываю взглядом стены, которые ещё держатся, окна, за которыми Мещерская, Клавдия Петровна, Петров, Скиталец. — Сегодня вряд ли. Может, завтра. С подкреплением. С тараном побольше. С магами, которые знают наши приёмы.

— Что прикажешь, командир? — спрашивает Скорбенко.

— Готовиться к повторной атаке, — я поворачиваюсь к нему. — Но я рассчитываю успеть с операцией по перехвату телевизионного эфира раньше, чем они вернутся. Успеть сделать врезку в эфир. И тогда всем уже будет не до нас.

Стою ещё минуту, из трубы соседнего дома поднимается дым — там кто-то топит печь, не зная, что у нас здесь только что была война.