В холле собираю своих. Мещерская в тёмном пальто и сапогах, сумка на плече, волосы собраны в пучок, и она выглядит так, будто собралась на званый обед, а не в бега. Клавдия Петровна рядом, прижимает к груди пакет, будто там какая-нибудь фамильная реликвия. Петров, Ирина, Леонид тоже здесь.

— Пока никуда не уходим, — объявляю для всех. — Если, конечно, позволите, княгиня Елена.

Мещерская смотрит на меня. Молчит. Её нити пульсируют серым с золотистым — там явно прорывается желание закатить скандал.

— Хорошо, — отвечает она тихо. — Но если они вернутся, Артём Андреич, я побегу первой. Без шуток.

— Я вас не задержу, — заверяю её. И добавляю уже тише: — Спасибо, что не сбежали, пока мы дрались.

Она позволяет себе слабую улыбку, одними губами.

Ближе к ночи выхожу во двор. Снег перестал, но ветер дует — холодный, гонит позёмку, и снежные вихри кружатся возле крыльца. Перед домом уже чисто и практически полный порядок, не считая поднятого крагом вала — клининговые службы, обслуживающие аристократов в этом мире, даже при текущем бардаке с властью работают очень скрупулезно, мне нравится. Ворота, к слову сказать, уже на месте — отдельный респект работягам. Что касается вала, его тоже начали ровнять, приезжал трактор с ковшом, успел привести в порядок примерно половину, продолжит завтра.

Достаю телефон, набираю Лене, хотя и не рассчитываю на результат. Телефон начинает выдавать длинные гудки — один, два, три, четыре, пять. Потом — «Абонент временно недоступен».

Набираю снова. «Абонент временно недоступен».

Дверь дома скрипит, на крыльцо выходит Мещерская, кутаясь в шубку. Выглядит чуток бледной, но сама спокойна — всё-таки усталость взяла верх над злостью. Осматривает двор, вздыхает, и долго изучает моё лицо, которое, наверное, выглядит не лучше, чем у неё.

— Спать не идёте, Артём Андреич? — спрашивает она.

— Иду, — отвечаю коротко, и возникает пауза из серии, когда я должен сказать что-то ещё, но не знаю, что. И не двигаюсь с места.

— Странно, — говорит она тихо. — Я всю жизнь считала, что самое худшее — потерять статус, положение, дом. А теперь понимаю, что есть не менее существенные вещи — не знать, что будет завтра, и не иметь возможности спланировать даже завтрашний ужин.

— Это война, княгиня. На войне планы устаревают быстрее, чем новости.

— Вы всегда говорите как-то загадочно, Артём Андреич. — княгиня передёргивает плечами и зябко ёжится. — Ладно, пойду греться. И спать пора.

Я остаюсь один. Снег снова пошёл — мелкий, колючий, бьёт в лицо.

Набираю номер Лены в седьмой раз.

«Абонент временно недоступен».

* * *

Спать я, конечно, не иду. Завтра — «Великий день единства». А что мы имеем на данный момент? Праздник, Красная площадь, император-самозванец, Белов с тёмно-фиолетовыми нитями, тоже, наверное, из тех. Они откроют разлом, выпустят пару тварей, героически закроют, а в это время начнёт работать стабильный портал для четвёртой расы.

Что есть у меня? Флешка со сценарием ритуала, с докладом о подмене экспертизы крови Императора, с записью с тепловизора и с моим выступлением. Сценарий и доклад также в распечатанном виде. Проблема: чтобы врезать в эфир разоблачение, нужно добраться до аппаратной телецентра «Останкино». Именно оттуда идёт трансляция всех государственных мероприятий. Концерт, как и праздничный эфир завтра в семь вечера. Если выедем в четыре, через час будем на месте. Проникновение, поиск аппаратной, установка врезки — ещё час. Остаётся ещё некоторое время в запасе. Главное, чтобы Леонид не выдохся, а Гром не начал стрелять раньше времени.

— Артём Андреич, — Мещерская подаёт голос из кресла — тоже в итоге не спит, отвлекается вязанием. Вяжет, причём, с такой сосредоточенностью, будто от этого зависит исход войны, — вы уже полчаса смотрите в окно. Окно от этого не поумнеет.

— Тогда, может, я от него наберусь мудрости, — отвечаю, не оборачиваясь.

— От снега?

— От тишины. В тишине лучше думается.

Она хмыкает, но больше не пристаёт — только тихо считает про себя ряды, да спицы позвякивают. Наверное, когда нервная система без пяти минут на пределе, лучше перебирать петли, чем перебирать в голове возможные варианты, которыми нас сегодня не убьют, но завтра могут.

— Так, — говорю, спрыгивая с подоконника. — Пора готовиться.

— К чему? — Мещерская поднимает голову, чуть не сбивая петлю.

— К завтрашнему дню. К тому, что мы влезем в Останкино, как сапёры на минное поле, и попробуем не разлететься на куски.

Она откладывает вязание, смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предложил ей сплясать на столе в нижнем белье.

— Вы серьёзно? В Останкино? Там же охрана!

— Охрана есть везде, княгиня. Вопрос — как к ней подойти.

В этот момент я слышу звук.

Стук в дверь. Три удара, пауза, ещё два удара.

Гром уже у двери, автомат на изготовку, палец на спуске. Я подхожу, смотрю в глазок — ничего толком не видно, кроме размытого силуэта.

Открываю.

Снаружи стоит женщина. Волосы спутаны в колтуны, лицо в грязи и ссадинах. На щеке — засохшая кровь, запёкшаяся коричневой коркой. На ней рваная куртка, один рукав висит, второй закатан до локтя. На ногах — чужие ботинки, явно на размер больше, шнурки завязаны кое-как, один узел развязался и болтается.

Лена.

Я срываю цепочку, отодвигаю задвижку, распахиваю дверь.

— Лена? — спрашиваю я, и сам не узнаю свой голос — какой-то сиплый, сдавленный.

Она поднимает голову. Улыбается одними губами, уголки рта дрожат.

— Привет, Артём. Долго же я добиралась.

И падает лицом вниз.

Я ловлю её за мгновение до того, как она ударяется головой. Перехватываю под мышки, чувствую, какая она лёгкая, будто я держу сейчас только тень от неё. Гром подхватывает с другой стороны, мы вносим её в гостиную, кладём на диван. Клавдия Петровна уже бежит с водой, полотенцем, аптечкой, оттесняя Мещерскую, которая столбом застыла у кресла.

— Что с ней? — спрашивает Клавдия Петровна, прикладывая к её лбу холодную ткань.

Ирина подходит, садится на край дивана рядом с Леной. Её нити тянутся, обволакивают Лену, сканируют, как томограф — пытается услышать эхо мыслей. Лоб её собирается в морщины, губы сжимаются.

— Я не слышу воспоминаний. Ей страшно. Больно. Но стало легче — сейчас, когда увидела тебя. Облегчение очень сильное. — говорит она тихо. — Но её били. Много. И не сегодня, возможно вчера-позавчера. Она истощена, не ела нормально как минимум трое суток. Выглядит так, как будто была в плену и сбежала. Или её отпустили.

— Я сделаю бульон. — Клавдия Петровна уже гремит кастрюлями на кухне, стучит ножом, нарезая морковь.

Ирина отодвигается, качает головой:

— Ей нужен покой. И еда. И вода. И сон. Много сна.

Мещерская приносит одеяло, укрывает Лену, поправляет под головой подушку. Сидит рядом, гладит по голове, осторожно, как ребёнка.

— Бедная девочка, — шепчет княгиня. — Что с тобой сделали?

Петров стоит в сторонке, сжимает блокнот. Знаю, он переживает за Лену, как за дочь — много работали вместе в «Кодексе», Петров всегда звал её «Леночка», она не возражала.

Я смотрю на Лену, на её лицо в ссадинах и синяках. И что-то не складывается. Не в побоях дело, с ними, как раз, всё ясно, и за них ответит тот, кто их учинил.

Включаю «Чтение связей». Нити Елены серые, тусклые, по окраске здесь всё в соответствии с её состоянием. Но слишком ровные, нет тех разрывов, той рваной структуры, которую я ожидал бы увидеть у человека, только что сбежавшего из плена.

И, как по мне, Лену я помню как бойца, который до последнего будет хотя бы кричать и плеваться, а не лежать молча, как кукла.

— Завтра мы уезжаем в Останкино. — говорю остальным. — Лена остаётся здесь. Просто присмотрите за ней. Если что-то покажется странным — мимика, слова, поведение — не поднимайте шума, не спорьте с ней. Дайте мне знать, когда вернусь.

Петров сглатывает так, что кадык преувеличенно дёргается.

Ирина закрывает глаза на секунду, потом открывает.

— Поняла, командир.

— Мы справимся, — заверяет Петров. — Мы же её… мы же знаем её.

Подхожу к дивану, Лена тихо посапывает. Клавдия Петровна поставила рядом с диваном кружку с бульоном — золотистая жидкость пахнет курицей и зеленью.

Я поправляю край одеяла — касаюсь её руки. Ладонь теплая, пульс есть, ровный, чуть замедленный.

— Жди, — шепчу ей. — Я вернусь.

Она не отвечает.

* * *

Выезжаем в начале пятого. На улице уже смеркается, фонари зажглись, снег перестал — только мокрый асфальт блестит под колёсами. До эфира — два с половиной часа. Дорога, проникновение, поиск аппаратной — по плану укладываемся. Если не случится ничего непредвиденного.

Скорбенко уже завёл автобус, двигатель рычит на холостых. Разбитое окно после вчерашнего дрона Скорбенко завалил фанерой и заклеил скотчем, в щели задувает, в салоне пахнет выхлопом. Я сажусь на переднее пассажирское, позади — Гром, Леонид, сильвер и краг. Скиталец вызывался пойти с нами, но я отказываю — пусть хотя бы он будет здесь, если что-то пойдёт не так. Ну а краг… Все его старания с порталом и спасением Павла и его группы за эти дни пошли прахом, когда пришлось отбиваться от штурма. Энергию не накопил, концентрация сбилась. Придётся начинать заново. Но не сейчас. После операции. Сейчас нужно покончить с Императором.

Мысль, конечно, была прихватить с собой в Останкино ещё пару крагов и сильверов со склада Новикова. Или тех двоих аномалов из домика Шереметева: оракул бы, например, предсказывал, где нас ждёт опасность, ускорительница могла бы за несколько секунд обследовать помещения, собрать полезные данные. Но чем больше отряд, тем больше к нам внимания. Да и небоевая магия оракула в оперативном режиме — сомнительное подспорье, а ускорительница успеет ли сама затормозить своевременно. Нет, пусть сидят тихо. А краги и сильверы со склада пусть прикрывают сами себя и свою базу, если «Чистые» или Белов решат-таки нанести удар, пока нас нет.

Светофоры мигают жёлтым, дворники скребут по стеклу с визгом, будто их не меняли со времён основания империи. Рассвет только начинается, небо на востоке сереет, но город как будто и не засыпал, продолжая готовиться к празднику. На фонарных столбах свежие растяжки: «Великий день единства!», полосатые ленты, перетянутые через проезжую часть.

У входа в универмаг рабочий в оранжевом жилете прикручивает к стене баннер, а на одном из перекрёстков целая группа натягивает плакатище с улыбающимся императором. «Чистые» устраивают теракты, разнесли вчера четыре полицейских участка. а ему бы всё улыбаться. В нормальном мире уже отменили бы на хрен любой праздник, ввели бы режим КТО, посадили бы журналистов на короткий поводок. Но здесь — не отменили. Потому что императору нужен этот спектакль. Портал не откроется сам. И отменять шоу, когда на карте вторжение целой расы, никто не станет. Да и сам «Праздник единства» должен убедить всех, что всё под контролем.

Полицейских и военных на улицах заметно прибавилось. Патрули теперь стоят не только на крупных перекрёстках, но и на второстепенных улицах. Гвардейцы с включёнными мигалками проезжают мимо чаще обычного. В воздухе коптеры — маленькие, чёрные, снуют раскормленными стрекозами.

На перекрёстке с Садовой-Триумфальной трое патрульных. Курят, переговариваются, греют руки над жезлами, притоптывают. Один зевает, запрокинув голову, другой тычет в телефон.

Ещё двое у обочины проверяют какую-то легковушку. Водитель вылез, держит руки на капоте. Патрульный с планшетом сверяет номера, второй стоит рядом, положив ладонь на кобуру.

Леонид за моей спиной сопит, как паровоз, лицо напряжённое, на лбу испарина. Его нити обволакивают автобус, делают нас размытыми, невидимыми для камер и взглядов. Патрульные смотрят сквозь нас. Один, тот, что с телефоном, поднимает голову, щурится в нашу сторону — на секунду мне кажется, что он что-то заметил. Но Леонид сжимает пальцы в замок, его нити вспыхивают серебром, и патрульный отворачивается, сплёвывает на асфальт.

Скорбенко ведёт ровно, не сбавляя скорости, сосредоточенный, брови сдвинуты, губы сжаты. Пальцами барабанит по рулю — отбивает какой-то ритм, то ли песню вспоминает, то ли нервы успокаивает.

На одном из перекрёстков, уже ближе к Останкино, справа вылетает белая «Газель» с надписью «Мороженое» и надувным «рожком» на крыше. Водитель, не видя нас, а видя только пустую полосу, приостанавливается поперёк неё, перекрывая дорогу, и, видимо, что-то судорожно пытается настроить в навигаторе — маршрут, наверное, после вчерашних перекрытий сбился.

Скорбенко бьёт по тормозам. Автобус заносит на скользком асфальте, мы останавливаемся в метре от её борта — нос к носу. Я вцепляюсь в поручень, Гром матерится длинно и смачно, с перечислением частей тела водителя «Газели» и его родственников до седьмого колена, перемежая мат с заклинаниями, которых я не слышал даже в казарме УНМА.

— Ты куда прёшь, козёл⁈ — орёт Скорбенко в окно.

Водитель «Газели» запоздало поднимает голову, смотрит на нас округлившимися глазами. Он не понимает, откуда мы взялись — только что дорога была пуста, и вот уже на ней ритуальный ПАЗик.

— А вы… вы откуда выскочили? — лепечет он, высовываясь из окна, и тут же роняет сигарету куда-то себе на колени. Дёргается, хлопает по штанам, пытается её потушить, тоже матерясь, но уже не так изобретательно, как Гром.

— Из-под земли! — рявкает Скорбенко. — Кыш отсюда!

Водитель жмёт на газ, «Газель» чихает, дёргается и уезжает.

— Порядок, — Скорбенко вытирает пот со лба рукавом. — Как видишь, моя магия тоже работает, и не хуже.

Леонид снова закрывает глаза и натягивает невидимый плащ на автобус.

А вот и приехали.

Сворачиваем на улицу Академика Королёва и подъезжаем, наконец, к Останкино. Телебашня уходит в облака, я вижу только её основание, утыканное антеннами и прожекторами. Внизу, вокруг башни, комплекс зданий: длинные корпуса из стекла и бетона, какие-то технические постройки, спутниковые тарелки на крышах. Где именно та самая аппаратная, откуда пойдёт трансляция? Понятия не имею. Но сейчас разберёмся.

Скорбенко сворачивает к длинному серому зданию. На крыше горы антенн и несколько тарелок. Более всего похоже на телецентр. У шлагбаума будка охраны, но въезд уже открыт — потому что я не забыл, как пользоваться «Подменой». Охранник в будке даже не поднимает головы — листает телефон, пьёт кофе. Я мысленно усмехаюсь: «Подмена» моя, конечно, сработала, но, кажется, он нас и так бы не заметил. Каждому своя магия: мне социальные нити в эфирном воздухе рвать, а ему — листать «Империал» и ждать смены.

Далее следуем вдоль здания. Сворачиваем к торцу, останавливаемся у глухого забора. Некоторое время стоим, Леонид переводит дух, восстанавливает силы. Не в метро конечно, где он привык обычно наполняться, но парень опытный, какой-то «процент заряда» восполнит и в нынешних стесненных условиях.

Я смотрю на часы — семнадцать ноль пять. До эфира — почти два часа. По плану должны успеть. Проникновение, поиск аппаратной — час, ещё час на установку врезки.

— Дальше пешком, — говорю. — Скорбенко, жди здесь. Всё как всегда — если через два часа не вернёмся, или если будут приставать господа силу имущие — уезжай на хрен. Без нас.

Скорбенко утвердительно кивает и молча закуривает.

Идём невидимыми к служебному входу, но мне кажется, что мы и здесь без режима невидимости прошли бы — там двое охранников, которые, во-первых, замёрзли — один трёт ладони, второй подпрыгивает на месте, разминая ноги. Во-вторых, их настрой явно не боевой. Они курят, разглядывают ёлку, которую поставили у входа, но ещё не украсили, перекидываются короткими фразами и поглядывают на часы — мысленно они уже дома, в тепле, с пивом и телевизором. Я даже слышу обрывок разговора: «…чё, долго ещё?», «…да хрен его знает, до конца смены минут сорок…», «…а этот докопался, сказал, форма не глажена…», «…а ты его пошли, пусть сам гладит…».

Леонид усиливает маскировку, и мы проскальзываем мимо них к двери. Один из охранников, тот, что прыгал, вдруг ёжится, трёт затылок — будто сквозняк прошёл. Он поворачивает голову в нашу сторону. Щурится. Медленно, неуверенно делает шаг вперёд. Прямо на меня.

— Слышь, — говорит он напарнику, не отводя взгляда. — Тебе не кажется, что здесь… как-то воздух плотнее?

Напарник подходит ближе к нам, тоже смотрит на нас почти в упор. Затем пожимает плечами.

— Да нормально всё вроде. Иди похмелись, друг.

— Да не. — Первый не успокаивается — Вот здесь… прям будто стена.

Он протягивает руку — туда, где замер я, в каких-то десяти сантиметрах от его пальцев. Нити Леонида натягиваются до предела. Ещё секунда — и он нас коснётся.