Вечером мы сидим в гостиной Мещерской, Сама княгиня устроилась в кресле с вязанием, и я этому премного удивлён. Всегда полагал, что особы её статуса проводят время исключительно в холении и лелеянии собственной персоны, политических интригах и светском трёпе, а тут, надо же, действительно вяжет, крючок мелькает в пальцах, из-под него выползает нечто серое, предположительно шарф — и поглядывает на экран плазмы.

Гром тоже здесь, тоже смотрит на экран, с выражением человека, который ждёт, когда начнётся футбол, а показывают оперу. Леонид устроился на полу, скрестив ноги, и точит нож — непонятно зачем, но процесс как будто бы его успокаивает.

— Переключи на «Культуру», — просит Мещерская, не отрываясь от вязания. — Там сегодня передача про фарфор.

— Нельзя, княгиня, — отвечаю я. — Сейчас будет речь императора.

— Ох уж этот император, — вздыхает она. — То налоги, то парады. Мой покойный муж, царствие небесное, говорил: «Леночка, не лезь в политику, она тебя сожрёт».

— Мудрый был мужчина, — замечает Гром.

— Да, жаль, сердце слабое. — Она откладывает вязание, поправляет плед на коленях. — На охоте, представляете, подстрелил кабана, обрадовался этому, а сердце не выдержало.

— Соболезную, — говорю я, а на экране уже появляется заставка — герб империи, золотой двуглавый орёл.

Голос диктора — приторно-торжественный, вещает:

— Граждане Российской Империи! Господа и дамы! К вам обращается его императорское величество Алексей Второй.

Мещерская выпрямляется, поправляет воротник халата. Гром перехватывает автомат поудобнее, будто собирается стрелять в телевизор.

На экране — тронный зал. Император сидит в кресле, похожем на тот, что продают в «Идее» за сорок тысяч — красное дерево, бархат, резные подлокотники, — но наверняка он стоит как годовой бюджет небольшой губернии. Алексей Второй одет в мундир с золотыми эполетами, на груди ордена, на лице — улыбка.

— Дорогие подданные, — начинает он, и голос у него низкий, масляный, с лёгкой хрипотцой, которая должна вызывать доверие. — Обращаюсь к вам в преддверии великого события.

— Слышали уже, — бормочет Леонид, но я шикаю на него.

— Через семь дней, — продолжает император, и камера берёт крупный план, показывая его гладко выбритое лицо и ямочку на подбородке, — на Красной площади состоится «Великий день единства». Грандиозное шоу, в котором мы продемонстрируем мощь нашей империи, величие нашей магии и чудеса, которые стали доступны нам благодаря единству всех рас и народов.

Н-да, улыбка-то улыбкой, но что-то во всей этой картинке не то… Во взгляде, в том, как он чуть склоняет голову, как пальцы левой руки барабанят по подлокотнику. Что-то механическое, отрепетированное. Словно он не живой человек, а очень дорогая кукла, которую завели говорить пафосные речи.

— Ну и цирк обещают, — хмыкает Гром. — С оркестром, поди, и шариками.

— Ага, — киваю я. Поворачиваюсь к Мещерской. — Княгиня, вы, случаем, не маг? Может, вас тоже в главные звёзды программы затесали? Фейерверк из сердечек и розовый туман — публика бы обалдела.

Мещерская на секунду замирает, потом невозмутимо продолжает вязать.

— Увы, я не одарена. Муж был магом, седьмого уровня.

— Повезло, — бросаю я, потом понимаю, как это прозвучало, и добавляю: — В смысле, не придётся стоять в очередях на проверку лояльности.

— Ах, Артём Андреич, — сухо замечает она, — вы мастер неожиданных комплиментов.

Телевизор выключаю. Через минуту Скорбенко приносит чай — он сегодня за самоварщика, потому что Клавдия Петровна ушла в церковь ставить свечки за грехи наши тяжкие.

На похвалу княгини я ответить не успеваю, потому что снаружи, со стороны ворот, слышен звук мотора — кто-то явно припарковался.

— Ща, — говорит Гром, поднимаясь.

Я быстро поднимаюсь на второй этаж, чтобы было видно, смотрю в окно. На улице, прямо у калитки, стоит чёрная «Газель» с тонированными стёклами. На дверце — эмблема УНМА.

— Очень интересно, — говорю вслух.

— Прячемся? — спрашивает Леонид.

— Да, пожалуй, на всякий случай скройся, — рекомендую я. — Иномирцев в подвал, живо. Чтоб сидели тихо и не дышали.

— А ты?

— Я — Дмитрий Петрович Связев, маг-аналитик третьего уровня, заехал к княгине по делам. — Я поправляю воротник, провожу рукой по волосам.

В дверь звонят. Не стучат, а именно звонят — длинный, требовательный сигнал, от которого Мещерская вздрагивает и роняет клубок.

— Открываю, — говорю и иду к двери, а сам думаю — автобус наш ритуальный теперь хорошенько приметят. Надо с этим что-то сделать.

На крыльце — четверо. Все в чёрной униформе, с браслетами-детекторами на запястьях — такие же я видел у «Чистых». У двоих — артефактные жезлы с синими наконечниками, у третьего — планшет, у четвёртого, который, судя по позе, командир — ничего, кроме кобуры на поясе и тёмно-фиолетового отсвета в нитях как у «Беловцев». Не такой интенсивный, не такой глубокий, но того же спектра. Он точно из «этих».

— Добрый вечер, — говорю с порога. В тот же момент подходит Мещерская. — По какому вопросу?

— УНМА, — чеканит командир — молодой, лет двадцати пяти, с квадратной челюстью и бегающими глазами. — Поступил сигнал об утечке магии в этом районе. Требуется провести проверку.

Один из бойцов кивает в сторону окна:

— У вас тут ритуальный автобус. Кто-то умер?

Мещерская бледнеет, но я перехватываю:

— Дальний родственник княгини. Перевозим для отпевания. Всё по закону.

— Да, — княгиня печально вздыхает. — Троюродный дядя. В морге очереди, пришлось забрать самим.

Боец с планшетом записывает что-то, я перевожу тему обратно:

— Утечка? — переспрашиваю, делая лицо максимально удивлённым. — Здесь? Извините, но у нас всё спокойно.

— Нам нужно зайти, — он делает шаг вперёд, я не отступаю.

— Молодой человек, — встревает княгиня. — Я княгиня Мещерская, моя семья вписана в Бархатную книгу. Здесь не может быть никакой утечки.

— Простите, княгиня, — командир кивает, но уважения в его нитях нет, один серый формализм. — Но приказ императора.

Он отодвигает меня плечом — аккуратно, но настойчиво — и заходит в холл. Трое остальных следуют за ним.

Мещерская хочет возразить, но я ловлю её взгляд и качаю головой, мол, не надо.

— Осмотрите, пожалуйста, — говорю официальным тоном. — Но прошу не нарушать обстановку.

Они расходятся. Двое идут на кухню, третий с планшетом задерживается в гостиной — водит браслетом по стенам, слушает, как пищит детектор. Командир стоит в центре холла, оглядывается, и его нити пульсируют — он ищет что-то конкретное.

Я подхожу к нему, развожу руками.

— Понимаете, здесь действительно никого постороннего. Кроме меня и прислуги.

— А вы вообще кто такой? — Он смотрит на меня в упор, будто только заметил. Я вспоминаю плакаты со своей физиономией в Воскресенске. В Москве, кстати, до сих пор таких не видел. Но кто знает, нет ли там у них в базе под рукой ориентировок на меня.

— Дмитрий Петрович Связев, маг-аналитик, третьего уровня. — Я достаю паспорт и лицензию, протягиваю. — Нахожусь по вопросам княгини.

Он изучает документы, листает страницы. Его нити на секунду становятся оранжевыми — сомнение. Потом возвращается к серому.

— Аналитика социальных связей, — читает вслух. — Редкая вещь.

— Да уж, — усмехаюсь.

С кухни доносится голос одного из бойцов:

— Кухня чисто.

— Холл чисто, — добавляет тот, что с планшетом.

Третий спускается из библиотеки — браслет пищит, но не слишком интенсивно.

— Детектор показал фон, — докладывает он. — Скорее всего, от какого-нибудь старого артефакта. Для особняка этого возраста и всех его фамильных реликвий — норма.

Командир кивает, но не расслабляется.

— Проверьте подвал, — командует он хрипло.

Я подхожу к нему вплотную, почти касаясь плечом.

— Слушайте, — говорю доверительным шёпотом. — Ваш приказ — проверить особняк по сигналу. Но сигнал может быть ложным. Может, кто-то из начальства проверяет, как быстро вы приедете? Или просто лишнюю работу подкинул. А вы тут с княгиней ссориться будете — себе дороже. Не смущает вас это?

— Меня смущает, — говорит командир, и его нити на секунду вспыхивают алым — раздражение. — Но приказ есть приказ.

— А если я скажу, что у вас в приказе есть второй пункт? — Я смотрю на его нити, ищу ту самую связь, ту цепочку, которая привела его сюда. И нахожу.

«Подмена договора». Меняю его основное обязательство «обыскать и доложить о нарушениях» на «проверить формально и уехать, составив акт об отсутствии».

Его нити вздрагивают, меняют цвет — сначала на жёлтый, потом на серый.

— Знаете, — говорит он уже другим тоном, — действительно, сигнал может быть ложным. — Поворачивается к бойцам: — Всё чисто. Составляйте акт, уходим.

Тот, что с планшетом, хлопает глазами:

— А подвал?

— Не надо. — Командир машет рукой. — Фоновое излучение в норме.

Третий боец, тот, который поднимался в библиотеку, выходит из гостиной и проходит мимо двери в подвал — и в этот момент дверь приоткрывается.

Я вижу, как из щели какого-то хрена выглядывает краг. Его каменная морда, с тускло светящимися глазами, появляется в полутьме, и боец замирает, вскидывает жезл.

— Там чужак! — кричит он, и его нити вспыхивают алым.

Бойцы активируют жезлы. Синие наконечники вспыхивают, разряд энергии вот-вот сорвётся с первого.

«Разрыв связей» работает мгновенно — я хватаю нить между бойцом и его жезлом, между его намерением и действием, и рву. Он вздрагивает, жезл гаснет, боец смотрит на него с недоумением.

— Там… — он машет в сторону подвала, но в его голосе уже не та уверенность.

Из-за угла выходит Гром в бронежилете, с автоматом, палец на спуске.

— Спокойно, — говорю я, поднимая руки. — Спокойно, господа.

Командир смотрит на дверь подвала, на меня, на Грома.

— У вас вооружённая охрана? — спрашивает он.

— Княгиня — одинокая женщина, — отвечаю я. — В районе участились кражи.

— А что там, в подвале?

— Старые вещи. И сломанный тренажёр. Ничего интересного.

Я делаю шаг к командиру и второй раз запускаю «Подмену». Каждому из четверых, по очереди. Меняю их установку «обнаружено нечто подозрительное» на «не видел ничего подозрительного».

Нити дёргаются, пульсируют, равно как и мир у меня перед глазами — несмотря на степень прокачки навыка, нагрузка ощущается.

Командир моргает, сам вовсю трёт глаза. Боец с жезлом оглядывается, как будто с опаской, и опускает оружие.

— Всё чисто, — бросает командир. — Уходим.

Они выходят на крыльцо, садятся в «Газель». Двигатель рычит, машина уезжает, будто её тут и не было.

Я закрываю дверь на замок, накидываю цепочку.

— Кто хотел выдохнуть — выдохнуть можно, — говорю всем.

Мещерская, стоявшая всё это время у стены, шепчет:

— Господи, они же нас чуть не…

— Чуть не арестовали, — заканчивает Гром, убирая автомат. — А кое-кого даже чуть не прикончили. Но не арестовали и не прикончили.

— Вот, что дар животворящий делает, — вставляет с усмешкой Леонид.

— Это была разведка, — произношу я. — Они пришли проверить, есть ли у не очень лояльной княгини что-то подозрительное. И если бы сейчас нашли — приехали бы с ордером на обыск, с подкреплением, с бронёй.

— А так?

— А так — доложат, что ложная тревога.

Краг вылезает из подвала, чешет затылок — каменные пальцы скребут по каменному черепу с металлическим звуком.

— Простите, — басит он, — я думал, они уходят. Только глянуть хотел.

— В следующий раз — не думай, просто выполняй, — отвечаю строго.

Мы идём в гостиную. Чаёк на столе остыл. Клавдия Петровна возвращается из церкви и заново греет самовар, поглядывая на нас с укоризной.

Мещерская возвращается к вязанию, но перед тем долго и пристально смотрит на меня.

— Артём Андреич, — говорит она, — вы сегодня спасли мой дом. И мою, наверное, жизнь.

— Работа у меня такая, — отвечаю штампованной фразой.

— Работа, — она вздыхает, поднимается, подходит к шкафу, достаёт бутылку коньяка — старую, в пыли, с длинной горловиной. — Выпьем по маленькой?

— Не пью.

— А зря. — Она наливает себе рюмку, залпом опрокидывает, морщится. — Муж учил: после таких событий — обязательно.

Она ставит рюмку, пересаживается ко мне, практически вплотную. Пахнет от неё розами и коньяком.

— Господин Посредник, — шепчет она, наклоняясь ко мне, — когда тот солдат закричал «чужак», я подумала — всё. Хана. А вы — раз, и их командир как дёрнулся, будто забыл, зачем пришёл.

— Магия, княгиня. — Я отодвигаюсь на несколько сантиметров.

— Магия. — Она разглядывает свои пальцы, а после поднимает взгляд на меня. — Магия, Артём Андреич, у вас особая. Я чувствую. Вы не просто аналитик.

— Не просто, — соглашаюсь.

Она берёт меня за руку — пальцы холодные, чуть дрожат.

— Я, может, глупость скажу, — говорит она, — но я таких как вы… никогда не встречала. Чтобы решительный был, и опасный, и при этом не потеряли человеческое лицо.

— Княгиня, — я осторожно освобождаю руку, — вы женщина хорошая, и дом у вас тёплый. Но у нас сейчас есть задачи поважнее, чем отмечать мои достоинства.

— Я понимаю, — она вздыхает, отворачивается. Потом как будто что-то вспоминает, снова смотрит мне в глаза: — Сколько вы здесь пробудете?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Пока не наведём порядок в Империи.

— А потом уйдёте?

— Скорее всего.

Она молчит. Обиделась? Злится? По нитям, скорее, грустит, спокойно так, взрослой понимающей грустью.

— Тогда я за эти дни хотя бы попробую, — говорит она. — Не отказывайте мне в этом.

— Как скажете, княгиня, — отвечаю я.

Поднимаюсь наверх. В спальне, где дежурит краг, слышен низкий гул — он снова накапливает энергию, пытаясь пробить тонкое место. Я не захожу, иду мимо, чтобы не мешать.

* * *

Телефон оживает в полседьмого утра, и я успеваю подумать, что кто‑то очень настойчивый решил проверить, сплю я или уже приступил к разгребанию чужих проблем.

Номер незнакомый, московский.

— Слушаю.

— Серпов, — голос Волковой, узнаю её сразу. На сей раз говорит быстро, будто боится, что разговор прервут. — У меня есть то, что тебе нужно.

Я тру лицо ладонью, сажусь на диване.

— Частный трек «Гравитон» на Ленинградке. Левитирующие карты. Будем гонять. Учти, вход по спискам, но за тебя предупрежу. Приезжай один. Жду до девяти.

— Левитирующие? — переспрашиваю я. — Это что, артефактные болиды?

— Рассчитывал на кабинет и остывший чай? — она усмехается. — Иногда надо бы и встряхнуться.

И вот опять — она не спрашивает, приеду ли. Она просто называет время и место. Как это по… Волковски.

— Буду, — отвечаю.

Короткие гудки. Княжна уже отключилась.

Спросонья в голове проясняется не сразу, но одно понятно: если она звонит сама, с левого номера, в такую рань — значит, дело серьёзное.

Собираюсь. В горле першит, хочется кофе. Не сразу понимаю, что это не моё собственное желание, а просто запах с кухни добрался до второго этажа. Клавдия Петровна так наколдовала там, на кухне, что аромат этот просочился сквозь стены, поднялся по лестнице и теперь дразнит рецепторы. Тело Артёма отзывается, хотя мозг ещё ничего не заказывал.

Внезапно из-за стены доносится короткий резкий хлопок, как от лопнувшей стеклянной колбы. Я в чём есть подскакиваю и лечу по коридору, уже догадавшись, откуда был звук. Вбегаю в спальню Мещерской. Краг стоит, вытянув руки, а перед ним — ровный круг диаметром в полметра, внутри которого — серая мгла и… чей-то силуэт?

— Получилось! — рычит краг.

Силуэт движется, приближается. Я различаю руку, плечо, голову.

В этот момент свет в доме гаснет. Выбивает пробки или кто-то специально отключает электричество. Утро не утро, а поздняя осень — без ламп темно, почти как ночью.

Портал в темноте слепит глаза, выглядит намного ярче, чем он есть на самом деле. Я делаю шаг вперёд, серость по ту сторону пульсирует, переливается. Воздух вокруг тёплый, волосы на руках шевелятся. Ещё шаг, и я войду.

Протягиваю руку, краг в ту же секунду перехватывает моё запястье каменной ладонью.

— Нельзя, — отрезает он. — Ещё не готово. Если ты войдёшь, вы оба застрянете.

— Кто это? Павел?

— Не знаю. — Глаза крага светятся во тьме.

Портал вздрагивает, быстро сжимается сразу наполовину. Силуэт больше не виден.

— Завтра, — выдыхает краг. — Завтра повторим.

Я стою в темноте особняка, слышу, как Клавдия Петровна ругается на кухне, и смотрю на точку света, которая медленно гаснет.