— Патруль, — говорит он. — Трое. При оружии. Сейчас начнут разгонять.

Я вижу: двое в форме УНМА и третий в штатском с амулетом на шее пробираются сквозь толпу, раздвигая людей прикладами.

— Я подумал, может, припугнём? — Гром передёргивает затвор. — Пару раз стрельну в воздух — разбегутся и забудут дорогу сюда.

— Закрой дверь и убери оружие, — хватаю его за плечо и заталкиваю обратно. — Мы не «Чистые», чтобы стрелять в толпе. И патрульные — не наша цель. Наша цель — стартер.

Гром хмурится, но дверь закрывает. Кто-то из митингующих замечает нас, показывает большой палец вверх. Я нажимаю на газ, и увожу княжий «Мерс» дальше.

По навигатору находим рынок. Паркую машину на отдельной парковке. Скорбенко, сидящий на заднем сиденье, кряхтит:

— Я тут подожду. Ноге сегодня не до прогулок.

Идём без него. Рынок крытый, видавший ещё, наверное, старую Москву. Запахи лука и разделанных туш, продавцы в телогрейках, бабки с тележками и авоськами, очереди и давка у прилавков — всё строго по классике.

В списке от Клавдии Петровны, оказывается, даже написано, что и у кого конкретно надо взять. Картошку у тётки с родимым пятном на щеке, лук у деда в очках, гречку у молодого парня в фартуке — туда и отправляю Грома с Леонидом, а сам встаю в очередь за мясом.

Очередь к мясному лотку движется медленно, как похоронная процессия, но я из «Ритуала», мне не привыкать. Продавщица — женщина с лицом, изрезанным морщинами, как потрескавшаяся земля в засуху, с прищуром, который, кажется, помнит всё — и талоны на колбасу, и дефицит, и перестройку, и, возможно, год изобретения этих холодильников — взвешивает каждому с таким видом, будто мы собираемся украсть у неё гирю или хотя бы облапошить её на сдаче.

— Три кило вырезки, — говорю, когда подходит моя очередь.

— Нет вырезки, — отрезает она, даже не поднимая глаз. — Есть лопатка.

— А вырезка куда делась?

— Вырезку ещё утром забрали. Какой-то оптовик, то ли в ресторан, то ли в столовую при мэрии. Берите лопатку. Или грудинку, если не боитесь жира.

Продавщица равнодушно тычет пальцем в розоватый кусок с прожилками жира:

— Вот. Три кило — четыре тысячи.

Я молча тянусь за деньгами. Гром, который уже вернулся и стоит рядом с сеткой картошки, вдруг подаётся вперёд, опирается локтем на прилавок и улыбается продавщице.

— Мадам, — говорит он вкрадчиво, — четыре тыщи за лопатку — это вы, конечно, цену на глаз берёте, а не на вес. Давайте по-честному? Скиньте хоть пятьсот рублей. А я нашему командиру потом скажу, что мясо здесь лучшее во всей Москве. И он будет брать только у вас.

Продавщица поднимает голову, смотрит на него тяжёлым, усталым взглядом. Нити её на секунду вспыхивают жёлтым — то ли раздражение, то ли любопытство.

— У тебя командир, вижу, не промах, — бормочет она. — Ладно. Три пятьсот.

— А если я скажу, что у вас руки золотые и глаз алмазный? — не сдаётся Гром. — И что вы тут, наверное, единственная, кто ещё помнит, как мясо без антибиотиков пахнет?

Продавщица молча перекладывает мясо на весы. Затем заворачивает в крафт, перевязывает бечёвкой — на бантик, ёлки-палки!

— Три двести, — выдаёт она. — И идите уже…

Я протягиваю деньги, забираю свёрток.

— Ну ты дал! — говорю Грому на выходе. — И у меня в команде такие таланты, оказывается, всё это время?

— А то, — он перехватывает картошку. — Я с женщинами любого возраста нахожу общий язык. Особенно когда речь о скидке.

— С женщинами и без тебя справимся, — усмехаюсь я. — А тебя, как настоящего дипломата, на переговоры с императором впору отправлять. Этот, правда, точно скидку не даст.

Автомагазин, в который мы добирались за стартёром, разместился на окраине. Железный такой ангар с вывеской «Автозапчасти для спецтехники. Оптом и в розницу». Внутри пахнет резиной, мазутом и дешёвым растворимым кофе от кофейного аппарата.

Продавец — мужик с усиками, в оранжевом жилете поверх свитера. Нити его цвета болотной тины — он напряжён, насторожен, будто готов придраться к любому слову, стоит только начать разговор.

— Стартер на «ПАЗ-32053–80», будьте добры, — просит Скорбенко.

Продавец окидывает нашего водителя взглядом. Переводит взгляд на меня, далее на Грома, далее на Леонида, который, типа ниндзя, вертит в руках швабру, прислонившись к стеллажу.

— Лицензия есть? — спрашивает продавец, не двигаясь с места.

— Какая лицензия? — Гром повышает голос, подходит к стойке, и продавец невольно отступает на полшага.

— Приказ — Продавец складывает руки на груди. — Все похоронные службы проверять. Много подпольных возят контрабанду в гробах.

— У нас не похоронная служба, у нас частный извоз, — вру я, не моргнув глазом. — Автобус для групп туристов.

— А, — продавец будто бы соглашается с этим, но явно не расслабляется. — Тогда нужна лицензия на туристическую деятельность.

— Мы её забыли, — вздыхаю я. — Но нам очень нужен стартер. И масло. И фильтры.

Он качает головой, открывает рот, чтобы сказать очередное «нет», но я уже делаю вдох, фокусируюсь на его нитях. Меняю его внутреннее обязательство «следовать приказу хозяина» на «сделать большую скидку этим ребятам, потому что они выглядят надёжными».

Нити продавца дёргаются, меняют цвет с болотного на золотистый. Его глаза стекленеют на секунду, потом фокусируются на мне, но в них уже нет прежней враждебности.

— Знаете, — говорит он другим тоном, почти дружелюбным, выкладывая товары перед нами. — возьмите стартер. И масло. И фильтры. И скидку вам — девяносто процентов. — Он щёлкает кассовым аппаратом, выбивает чек. — Только никому не говорите.

Гром переглядывается со мной.

— Это магия или удача? — спрашивает он вполголоса.

— И то, и другое, — отвечаю я, подхватывая стартер с витрины.

Девяносто процентов, однако ж! Я, конечно, умею договариваться, но до такого ещё не доходил. Следующим шагом он, наверное, доплатит нам, чтобы мы взяли ещё и аккумулятор.

Продавец провожает нас до дверей, чешет затылок, потом возвращается за прилавок, садится на табурет и смотрит на чек, будто не веря своим глазам.

Выезжаем на трассу — Скорбенко попросил заехать заодно на некую заправку, на которой, по его словам, самый лучший бензин для его автобуса во всей Москве. Я веду, он указывает нужные повороты. В итоге приезжаем в какое-то глухое место, чуть за МКАДом, заправка откровенно на отшибе, но ещё не доезжая до неё на обочине видим перевёрнутый фургон. Белый «Форд Транзит» лежит на боку, передняя часть вмята в бетонный отбойник, из-под капота валит пар. На двери надпись: «УНМА. Конфискат».

— Притормози, — говорю.

Останавливаемся рядом, выходим. Скорбенко снова остаётся в машине.

Подходим ближе, из фургона слышу стоны, вероятно, водитель. Живой. Похоже, происшествие случилось только что — из-под капота ещё вьётся пар.

Заглядываю в разбитое окно. За рулём парень, лет тридцати, лоб рассечён, лицо залито кровью. Левая рука зажата между рулём и приборной панелью.

— Помогите… — хрипит он, когда видит меня.

— Спокойно, — отвечаю. Поворачиваюсь к нашим. — Гром, вытаскивай.

Гром подходит, дёргает дверь — заклинило. Дёргает сильнее — ноль. Кряхтит:

— Монтировка в багажнике «Ритуала»…

Через полминуты он возвращается с толстым гнутым ломом. Засовывает в щель между дверью и стойкой, наваливается всем весом. Металл трещит, дверь поддаётся, но не открывается до конца.

— Подсоби, — машет он мне рукой.

Я хватаюсь за край двери, тяну на себя вместе с Громом. Ещё рывок — дверь с хрустом откидывается.

Мимо пролетают две легковушки — одна сигналит, но не тормозит. За ними фура, вроде сбавляет скорость, водитель смотрит на разбитый фургон, качает головой и жмёт на газ — есть, видно, дела поважнее.

Гром лезет внутрь. В кабине орёт парень, но через несколько секунд оба уже на снегу. Рука у пострадавшего сломана — предплечье под углом, лоб рассечён, лицо залито кровью.

Бывший спецназовец Волковой, быстро осматривает повреждения.

— Скорая нужна, — говорю я, доставая телефон. — Перелом, голова…

Набираю «112», коротко объясняю место и состояние. Диспетчер обещает двадцать минут. Кладу трубку, поворачиваюсь к нему:

— Зафиксируй руку, как есть. Не тяни. А лоб просто промокни, до врачей шибко не самодеятельничай.

Он раскрывает аптечку, достаёт бинты и шину.

— Что произошло? — спрашиваю, присев рядом

— «Газель» подрезала, — хрипит парень. — Уходил от неё, вылетел на встречку, потом крутанул руль… В отбойник. А она уехала. Даже не остановилась.

— Понятно, — говорю я. Типичный мудак. Вот, кто обычно не останавливается. — Крепись, «скорая» приедет — нормально всё будет.

Пока Гром возится с фиксацией, Леонид уже у задних дверей фургона. Внутри — пять деревянных ящиков с пломбами. На каждом маркировка: «Детектор аномалий тип-3», «Подавитель МГ-2», ещё какие-то названия с индексами. Между ящиками — три мешка. Я проверяю один — гречка! Вот это уже настоящий клад! Второй мешок ещё круче — тушёнка, свинина, банки по полкило. Третий чуток выбивается — детские игрушки: плюшевые зайцы, пластиковые солдатики, куклы.

— Конфискат у населения, — заключает Гром, когда заканчивает с перевязкой и подходит к нам. — Отбирают за долги, за подозрительные контакты с иномирцами. А сами потом…

Парень на снегу стонет, косит на нас волчьим взглядом.

— Вы не трогайте… — шепчет он. — Начальство…

— Твоё начальство давно у Белова в кармане, — бросаю я. — Представь, что груз украли неизвестные.

— Трекеры… — он пытается кивнуть на ящики.

Я искоса смотрю на него — лицо в крови, рука сломана, а он ещё боится за какой-то конфискат. За ящики, которые везёт непонятно кому. Жалко его, конечно, но сейчас главное — чтобы скорая приехала и он не околел на морозе.

Леонид залезает в фургон, через секунду его голос:

— Есть. На каждом снизу прилеплены, маленькие чёрные коробки. — Он вылезает с горстью пластиковых квадратов. — Я их сорвал.

— Прячь их в… — приказываю я и озираюсь в поисках места. — Дать хоть в мусорку.

Сзади слышится вой сирен. Со стороны трассы, из-за поворота, уже видны синие-красные маячки. ДПС, едут на аварию.

— Грузимся и уходим, — вскакивает Гром.

— Уже не успеем, — я разминаю кисти рук, ибо не исключено, что намечается веселье. — Леонид, твоя очередь. Сделай нас незаметными.

Он кивает, скидывает куртку, трёт ладони:

— Поле на всех — на несколько минут. Работает, если никто не моргнёт в тот момент, когда я настраиваю частоту. Но моргать никто не будет, договорились?

— Давай уже, стендапер.

Леонид закрывает глаза, вытягивает руки вперёд, шевелит пальцами, будто настраивает невидимый приёмник. Воздух вокруг нас начинает слегка дрожать.

— Готово, — шепчет он. — Идите за мной, не отрывайтесь.

Полицейская «Lada» уже въезжает на съезд. Мы группой идём к кювету. Леонид впереди, руки вытянул, балансирует, будто по канату.

Сотрудники вылезают.

— Следы, — сразу говорит один из них, фонариком высвечивая аккурат мои ботинки. — Чьи-то.

Я замираю. Леонид делает страшные глаза и едва заметно качает головой — мол, не дёргайся. Патрульный наклоняется, смотрит на мои ноги, потом переводит луч в сторону.

— Хорош умного из себя строить, следопыт, — одёргивает его второй. — Пошли, обойдём фургон.

Они проходят в двух шагах от нас. Один задевает плечом Грома, но даже не останавливается.

— Слышь, — снова говорит второй, — а тебе не кажется, что тут какой-то странный запах? Прям как от того деда на заправке, который пьёт одеколон…

— У тебя везде запахи, — отвечает первый. — Шёл бы ты в парфюмеры. Или в кинологическую, с собаками на пару бы там нюхали.

Патрульные скрываются за фургоном. Гром хватает Леонида за плечо, шепчет:

— Как долго ещё?

— Минуты три…

Парень со сломанной рукой, который всё это время сидел на снегу, пытается отвернуться и чихает. Громко так, от души. Из-за фургона выглядывает сотрудник.

— Ты слышал?

— Ветер, — отвечает второй.

— Ветер не чихает.

Они смотрят в нашу сторону. Луч фонарика шарит по кювету. Леонид закрывает глаза и начинает мелко трясти головой.

— Уйдите, валите прочь, — шепчет он. — Сейчас… сейчас…

У второго патрульного вдруг глаза округляются. Он смотрит прямо на меня — нет, сквозь меня. Потом трёт лицо рукавом.

В этот момент из «Лады» раздаётся треск рации: «Внимание, всем постам. На 43-м километре столкновение трёх фур, есть пострадавшие. Проезд заблокирован. Требуется помощь».

— Бросай это, — командует старший. — Пострадавшие.

— А этот? — второй кивает на фургон.

— Водитель пешком ушёл, пусть потом оформляют. Давай, живо.

Они запрыгивают в машину, разворачиваются с визгом и улетают, мигая маячком.

Леонид выдыхает, оседает на снег. Поле схлопывается — воздух перестаёт дрожать, нас снова видно. Водитель фургона, который всё это время сидел на снегу, боясь пошевелиться, моргает, оглядывается.

— А… что это было?

— Фокусы, — бросаю коротко. — Посиди теперь, не дёргайся. Вот теперь грузимся и валим.

Гром уже тащит тушёнку к «Мерседесу». Скорбенко вылезает, открывает багажник, молча принимает.

— Хоть бы раз без приключений, — бурчит он. — Но с вами, Артём Андреич, не соскучишься. Я это уже окончательно понял.

Парень хочет возразить, смотрит на нас затравленно.

— Если спросят, — говорю ему, — ты никого не видел. И куда делся груз, тоже не видел. Понял?

Он сглатывает, кивает.

— Понял.

— Вот и молодец.

Мы грузим ящики, и через минуту по газам. Парень остаётся возле своей машины, прижимая к груди зафиксированную руку.

Через час мы в особняке. Клавдия Петровна при виде мешков с гречкой всплёскивает руками, роняет половник.

— Господи, — охает она. — Целый мешок! Да это ж на полгода! И тушёнка! Настоящая!

— Нашли на дороге, — коротко бросает Гром.

— На дороге, — Клавдия Петровна смотрит на него подозрительно, но потом переводит взгляд на игрушки — плюшевый заяц с оторванным ухом — и смягчается. — В церковь отнесу, сиротам.

Скорбенко, довольный покупкой, уходит чинить автобус. Петров разбирает артефакты на столе в гостиной, раскладывает их, нумерует в блокноте.

— Три детектора, два подавителя, один генератор поля, — бубнит он. — С этим арсеналом мы могли бы…

— Потом, — обрываю я. — Как там портал у Крага?

Поднимаюсь, Краг сидит в спальне княгини на циновке. Сажусь рядом на пуфик.

— Почти готов, — гудит он, не открывая глаз. — Энергия копится. Завтра утром попробую ещё раз.

Он дышит тяжело, будто километр протащил гружёный «КамАЗ». Пальцы рук сложены в знак — большой и указательный смыкаются в кольцо, остальные растопырены.

— Выглядит как йога, — замечаю я. — Кундалини там, чакры…

— Не мешай, — рявкает Краг, звук напоминает камнепад в карьере. — Ты меня сбиваешь. Портал откроется там, где я скажу. Не волнуйся.

— Я вообще не волнуюсь, — отмахиваюсь я. — Просто уточняю.

Он снова закрывает глаза. Нити вокруг него становятся чуть ярче — золотистые разряды пробегают от плеч к пальцам, собираются в ладонях, перетекают в циновку, а от неё — в пол. Видимо, так он и накапливает энергию: через землю, камень.

— Нужно больше времени, больше энергии, — бухтит он. — Не беспокой меня. Тогда будет портал.

— Да, бро, только бы у тебя получилось. — Встаю, пуфик облегчённо вздыхает.

Выхожу, прикрываю дверь.

Вечером стою у окна в библиотеке, смотрю на снегопад. И тут: Дзынь! Сообщение от Лены.

«В Питере всё нормально. Будьте осторожны».

Смотрю на экран. Кого я пытаюсь обмануть, себя? Опять ведь хрень какая-то. Во-первых не звонит, а пишет. Но ладно, может неудобно сейчас. Но даже сам текст смс словно чужой — Лена обычно добавит шутку, смайлик, а тут сухо, как рапорт. Телефон могли забрать. Тогда кто сейчас там, на том конце? И что с ней? Набираю её номер. Гудки. Долгие гудки. Никто не берёт.