Этот же славный чай я, наконец, пью, сидя на своей кровати, следующим утром, когда телефон на тумбочке начинает вибрировать так, что аж подпрыгивает. На экране высвечивается «Лена». Принимаю вызов.

— Доброе утро, Артём. — Голос у неё подозрительно бодрый. И слишком правильный, как у диктора на радио. — Ты как?

— Я в норме. Ты сама как?

— Я тоже норм. Звоню, потому что вчера разговаривала с моим контактом в Питере. Воронцов и Новиков всё ещё под домашним арестом, но их роды уже открыто требуют независимого расследования. Ты не в курсе этого?

— Не в курсе. Но их оптимизм радует в любом случае. — Я делаю глоток чая. — Что ещё?

— Ещё император ввёл новые налоги на магические лицензии. Говорят, такие, что аристократы зубами скрипят. Мелкие роды уже начали роптать, крупные пока молчат, но терпение на исходе. Если он так продолжит, через месяц бунтовать начнут даже самые лояльные.

Я отставляю чашку.

— Это уже интересно. Значит, не только иномирцев и аномалов душат, но и своих за жабры берут. Налоги на магию — это тебе не шутки. Там, где деньги, там и недовольство. А недовольство можно направить.

Лена усмехается:

— В Москве и Питере прошло несколько мелких митингов, но их быстро разогнали. Император усилил охрану административных зданий, а Белов лично курирует «работу с недовольными». Кстати, о Белове… — Она замолкает, но тянет паузу слишком долго, как будто подбирает слова. — Артём, ты в порядке?

— В каком смысле?

— Ну, ты в прошлый раз, когда мы говорили, показался каким-то уставшим. А ещё та история с серой курткой и боем в коллекторе… Я перепутала, извини. Бессонница. Ты не обиделся?

Я моргаю, пролистывая в памяти прошлый разговор. Там было что-то странное про ленту для Ирины. Вот же да, кстати. А сейчас про какую-то куртку и коллектор. Кто-то из нас явно тупит.

— Нет, не обиделся. Просто у меня нет серой куртки.

— Верно, верно. — Она смеётся. — Просто у нас в Питере сейчас такое… сам знаешь. Слушай, мне пора, у меня встреча с одним информатором через час. Ты там береги себя, ладно?

— Береги себя, — отвечаю, но она уже отключилась.

Я смотрю на телефон ещё несколько секунд. Может, у неё бессонница? Или у меня. Или у нас обоих — вон как вчера вымотались. Сон смешался с явью. Бред сивой кобылы, как говорила Клавдия Петровна. А может, надо съездить к ней в конце концов. Если этот тупняк будет продолжаться.

Я допиваю остывший чай, ставлю кружку на тумбочку. Иду умываться. В ванной вода идёт ржавая, приходится минуту спускать, пока не польётся прозрачная. Клавдия Петровна сегодня тоже, видно, расстаралась, запах гречневой каши тянется до второго этажа.

За завтраком, когда я накладываю себе вторую порцию, в дверь особняка стучат. Три удара, негромких, потом пауза и ещё два. Гром отодвигает табурет, встаёт, расстёгивает кобуру на поясе, но не оружие пока не достаёт. Я подхожу к двери, смотрю в глазок.

На крыльце стоит парень. Грязный, в балахоне, который когда-то был тёмно-зелёным, а теперь превратился в нечто серо-бурое, с дырами. Лицо осунувшееся, щетина недельная, глаза ввалились. Он опирается на палку — швабру, перемотанную синей изолентой. Но я узнаю его сразу.

— Леонид, — говорю, открывая дверь.

Он поднимает голову, смотрит на меня, и его губы растягиваются в кривую улыбку.

— Артём… — Голос сиплый, как у человека, который неделю не разговаривал. — А я уж думал, вы все там того. В подвале, или в лесу, или…

— Заходи. — Я хватаю его за руку, помогаю перешагнуть порог. Он хромает, переносит вес на швабру. Гром подхватывает его с другой стороны, и мы ведём его в гостиную, усаживаем на диван.

— Пить, — хрипит Леонид. — Пить есть?

— Так пить или есть? Есть и то, и другое, — Клавдия Петровна уже появляется рядом с кружкой чая. Леонид хватает обеими руками, обжигается, но глотает большими глотками.

— Откуда ты? — спрашиваю, присев напротив.

— Из Вологды. — Он ставит кружку на колено, греет пальцы. — Точнее, из болота. Порталом туда закинуло. Я летел, потом приложился о сосну, потом ещё об куст, потом в воду.

— Телефон небось утопил? — подаёт голос Гром, стоя у двери.

— Утопил. — Леонид выдыхает. — Три дня шёл до города, на попутках добирался до Москвы.

— А позвонить с чужого? — спрашиваю я.

— Боялся. — Он вертит кружку в руках, смотрит в чай, будто там плавает ответ. — Я ж аномал, мало ли. А вдруг нарвусь на «Чистого»? Но это ладно, я ж ещё и документы там же утопил. Хотя, может и в «Воронке» тогда остались. В общем, решил уж лучше ногами.

Гром хмыкает одобрительно, но тут же хмурится:

— А как нас нашёл? Адрес этого особняка никто по радио не передавал.

Леонид пожимает плечами.

— Ночью вот как раз на склад Новикова пришёл. Долго добирался, пешком и на попутках. Иномирцы меня встретили, накормили. Там ещё один пацан был, с даром тепловидения. Короче, они сказали, что вы теперь здесь. И дали адрес.

— Ладно, — я пододвигаюсь ближе. — Рассказывай про остальных.

Леонид допивает чай, ставит кружку на столик, облизывает губы.

— Павел, Катя, Игорь, Наталья, Анна, Марк, Шестаков — все в «серой зоне». Я же не сразу свалился в болото. Мы все тогда сначала провалились в какое-то… странное место. Небо серое, земля серая, воздух трудный. Деревьев, домов, ничего нет, каких-то ориентиров тоже. Павел сказал, ну это он так считает, что там нечто вроде щели между нашим миром и Эфириумом. Назвал «серой зоной».

— Место между мирами? — переспрашиваю я. — Разве есть такое?

— Получается, да, — пожимает плечами Леонид. — Сам не знал, пока не попал. Там время непонятно как идёт, и магия работает так, что… Почти не работает. Павел пытался открыть портал, чтобы вывести всех. Ничего не получалось. Силы кончались быстро, он выдыхался, а толку ноль. Он отдыхал, снова колдовал, но всё по фигу.

Он замолкает.

— И в какой-то момент, когда он был уже на грани, у него получилось. Открыл разлом — не как обычный, а так, будто кто-то порвал занавеску. Я стоял ближе всего, Павел меня толкнул, я провалился в это болото, а они… они застряли там. Разлом закрылся, я там сутки провёл, ждал, но больше он открыть не смог. Может ему нужна помощь с этой стороны — надо открыть вход туда же, в ту же точку.

Я тут же вспоминаю про способность крагов, они ведь довольно неплохо открывали разломы, если находили «тонкие места». Мы ж и в Эфириум вылезали считай только с их помощью. Я озвучиваю это вслух:

— У крагов есть способность чувствовать тонкие места, где границы между мирами истончаются. Они могут открывать разломы.

— Вот! — Леонид распрямляется, даже швабра падает на пол. — Именно. Нам нужен краг. С новиковскими крагами я не смог объясниться, уж извините. Потом краг пусть найдёт подходящее место. Я как самый незаметный могу хоть через весь город с ним, нас обоих не увидят.

Наш здешний краг уже стоит в дверях, подслушивает. Он заходит в гостиную, садится на пол, чтоб не ломать лишний раз стулья. Слова Леонида он, очевидно, понял через мой же переводчик, который я, кажется, ни разу не снял с тех пор как одел.

— Много мест, — рычит он, — Тонких мест. Выберем одно.

— Этим и займитесь, — говорю иномирцу. — Леонид, сегодня отдохни, приди в себя, завтра с утра выходите. Краг будет щупать, ты — страховать.

* * *

К вечеру следующего дня сижу в библиотеке, листаю старые газеты — ищу упоминания о «Прометее», мало ли что тут у Мещерской завалялось по этой теме — когда слышу топот на лестнице. Леонид влетает в комнату, раскрасневшийся, с сияющими глазами, чуть не спотыкается о ковёр.

— Нашёл! — выдыхает он, опираясь руками на стол. — Краг нашёл точку. Прям здесь. На втором этаже, у хозяйки в спальне.

Я открываю и закрываю рот. Нежданчик, однако. Где-где, но чтобы именно там⁈

Мы поднимаемся. Мещерская стоит у кровати, разбирает бельё, при виде нас замирает с наволочкой в руках.

— Вы бы постучались! — возмущается она. — Я женщина одинокая, у меня сердце слабое.

— Извините, княгиня. — Я вхожу следом за крагом, который уже топчется посреди комнаты. — Краг, показывай.

Краг останавливается у ножки кровати, указывает каменным пальцем в пространство над паркетом.

— Здесь. Тонко. Границы истончены, я чувствую пустоту с той стороны.

— Что значит «тонко»? — Мещерская роняет наволочку на пол, прижимает руки к груди. — Вы мне что тут собираетесь делать?

— Нам нужно открыть портал. Разлом.

— Портал в моей спальне⁈

— Боюсь, что да, — отвечаю. — Чтобы забрать своих людей из серой зоны. Придётся вам на время переселиться.

— Куда⁈ — Глаза у неё вспыхивает огонь.

— В гостевую. Там кровать свободна.

— Там кровать узкая! Матрас продавлен! И в углу пауки!

— Тогда перетащим вашу кровать, — терпеливо говорю. — Мебель, матрас — всё перенесём. Пауков выгоним.

Мещерская смотрит на меня, потом на кровать, потом на Крага, который уже дышит на витиеватую резьбу из красного дерева.

— Но… Но… Вы же мне тут всю спальню разнесёте! — Она уже не возмущается, а почти плачет. — Мебель антикварная, кровать резная, прадеда ещё! Обои итальянские, венецианская штукатурка!

— Перенесём аккуратно, — я берусь за спинку кровати. — Гром, помоги.

Кровать перетаскиваем всем миром. Гром за левый угол, я за правый, Леонид подталкивает сзади. Краг пытается взять на себя основную тяжесть, но застревает в дверном проёме плечами, и Мещерская, забыв про свою нервную систему, бросается ему в спину с полотенцем:

— Косяк! Вы мне косяк сломаете!

Краг кряхтит, разворачивается боком, и косяк остаётся цел — чудом.

К вечеру спальня пустеет. Посередине комнаты, на том самом месте, где стояла кровать, краг расстилает циновку — её дала экономка из чулана Он садится на неё, скрещивает ноги, закрывает глаза.

— Нужно время, — бубнит он. — Энергию копить.

Мещерская ночует в гостевой. Я, сидя с крагом в её комнате, слышу, как она ворчит, когда проходит мимо дверей:

— Подушки жёсткие… одеяло тонкое… и сквозит из окна…

Потом как будто спохватывается, возвращается, открывает к нам дверь и смотрит на меня.

— Артём Андреич, — говорит княгиня тихо, — вы не спите ещё?

— Не сплю.

— Вы не хотели бы… — она запинается, поправляет воротник халата, — в гостевой сейчас моя кровать, она широкая, а я одна замерзаю. А вы, я знаю, спите иногда даже в библиотеке, а у вас там ноги свисают.

Я поднимаю голову от газеты.

— Княгиня, я ценю вашу заботу. Но мне нужно быть здесь, чтобы контролировать портал.

Она краснеет — ярко, даже в полумраке видно — и быстро уходит, оставив дверь приоткрытой. Спустя минуту я слышу, как она шепчет экономке где-то неподалёку:

— Представляешь? Он отказал. А я ему — половину кровати, как родному.

Экономка шамкает в ответ:

— А может, ваше сиятельство, этот постоялец вам не только спальню разнесёт, но и сердечко…

— Ах, типун тебе на язык! — возмущается Мещерская, и я слышу, как звонко шлёпает её ладонь — пощёчину что ли дала? — Ещё только слово!

Я усмехаюсь и возвращаюсь к газете.

На третий день дежурства краг неожиданно открывает глаза и сообщает:

— Я чувствую — с той стороны кто-то тоже пытается открыть проход. Не сильно, еле-еле. Но его магия делает пространство… Податливее. Нажимает с той стороны. Когда я начну раскрывать разлом, его встречное усилие поможет

— Это Павел? — спрашиваю.

— Не знаю. — Краг тяжело дышит, на каменном лбу выступают капельки — не то пот, не то конденсат. — Я не вижу и не слышу его. Это ведь может быть и Эфириум.

— Когда сможешь открыть?

— Завтра. Или послезавтра. Энергия накапливается.

* * *

Следующим утром Скорбенко находит меня на крыльце — я тупо пью кофе на свежем воздухе и никого не трогаю, но когда я был кому-нибудь не нужен каждую секунду?

— Артём Андреич, — говорит он, вертя в руках гаечный ключ, — стартер у автобуса того-этого, кончился. Завожусь через раз, а морозы ударят — вообще хана будет.

— Нужен новый?

— И продукты кончаются, — встревает Клавдия Петровна, выходя из двери с длинным списком. — Гречка, тушёнка, соль, чай, лук, картошка, масло, мука, я всё выписала.

— Сделаем. — Я допиваю кофе, сплёскиваю гущу на землю. — Гром, Леонид, собирайтесь. Прокатимся.

Мещерская подходит ко мне в домашнем халате. Смотрит на меня, на Грома, на Леонида, потом на Скорбенко, который всё ещё вертит гаечный ключ.

— Вижу, собрались, — говорит княгиня с усмешкой. — По своим… важным делам. А на чём ехать-то думаете? Автобус, как я вижу, в отпуске.

— Своим ходом, — небрежно машу рукой. — Такси, транспорт, проблем нет.

Она качает головой, достаёт из кармана халата ключи на кольце с брелоком в виде засохшего кактуса.

— Вот, берите. В гараже. — Протягивает мне ключи, но не отпускает, держит за край кольца. — Только не разбейте. Это последнее, что от мужа осталось.

Честно говоря, поражён. Княгиня доверяет нам последнее, что у неё есть от прошлой жизни. Как-то это… неловко, ей богу.

— Елена, это слишком. Мы как-нибудь на попутках, или Скорбенко починит автобус…

— Артём, — перебивает она. — Вы мне не чужой человек. Я понимаю, что вы не просите. Но я предлагаю. И буду очень признательна, если вы не откажете. Муж всегда говорил, что машина должна ездить, а не стоять в гараже. А мне… — она чуть заметно пожимает плечом, — мне приятно думать, что она приносит пользу.

И говорит ведь с какой-то усталой добротой напополам с упрямством. Не поспоришь, не обидев.

— Хорошо, — выдыхаю. — Принимаю.

Медленно протягиваю руку, беру ключи. Наши пальцы соприкасаются. Кланяюсь — коротко, в знак уважения.

— Спасибо, Елена. Вернём в целости. Обещаю.

Она отворачивается и уходит в дом.

Заходим в гараж. Он пристроен сбоку от особняка, просторный, на две машины, но вторая половина завалена коробками и старой мебелью. Посередине, под серой накидкой, угадывается силуэт. Гром сдёргивает накидку — под ней серебристый «Мерс» S-класса, в идеальном с виду состоянии. Лакированное дерево на панели, кожа цвета топлёного молока.

Но пыли снаружи, наверное, сантиметр. Провожу пальцем по крылу, оставляю полосу. Мещерская, похоже, не открывала гараж с тех пор, как не стало рядом с нею мужа.

Я бы на её месте поостерегся вот так раздавать ключи. Компания у нас ещё та: каменный краг, который дверные проёмы расширяет плечами, Гром, который не расстаётся с автоматом, и я — любитель импровизировать.

Открываю водительскую дверь. В салоне пахнет кожей, мятной жвачкой и чем-то ещё — то ли духами, то ли шампунем для ковров. Краг занимает заднее сиденье целиком, Леонид втискивается рядом с ним, фактически сидя на подлокотнике. Гром пристёгивается на переднем.

Я завожу двигатель. «Мерс» оживает с полуоборота — этакое урчание сытого зверя. Восемь цилиндров, мать их, поют ровно, без намёка на старческие болезни. Гром одобрительно ударяет кулаком по ладони.

Ворота гаража начинают подниматься. Выкатываемся, на крыльце особняка стоит Мещерская, укутанная в шаль, в руке маленький пульт. Машет мне, я машу в ответ.

Выезжаем из переулка, через пару поворотов выбираемся на проспект. Улицы украшены к празднику — гирлянды свисают с фонарных столбов, плакаты с императором смотрят с фасадов домов. На одном плакате крупными буквами: «Великий день единства!», на другом: «Чудо, которого вы ждали!».

— Пафос, — бросает Гром, глядя в окно.

На перекрёстке Оружейного и первой Тверской-Ямской встаём — пробка. Высовываюсь в окно и понимаю, что это не пробка, а перекрытие.

— Всё, господа, приехали! — мрачно заключает Скорбенко. — Дальше — только, если научимся летать.

Машины не движутся от слова совсем. Выхожу из «Мерса», далее иду пешком до перекрёстка, где мы намеревались свернуть. Батюшки, да тут парад! Слева направо маршируют колонны военных. Да необычных — в руках у них жезлы с синими наконечниками. По команде офицера они поднимают руки вверх.

Из наконечников жезлов вырываются огненные шары — оранжевые, алые, золотистые, они взмывают в небо и там, кружась, складываются в буквы: сначала «Россия», потом «Империя», потом слово «Единство». Зрители на тротуарах хлопают. Пожилая женщина в пуховом платке утирает слезу.

— Красиво, — равнодушно говорит Леонид, ковыряя под ногтем.

— Если не знать, что за этим стоит, — замечаю я.

Полчаса примерно ожидаем окончания этой вакханалии, затем, наконец, движение восстанавливается. По Первой Тверской-Ямской едем в окружении плакатов, и так доезжаем до новой пробки. Но эта хотя бы движется. Вскоре вижу причину — на небольшой площади у торгового центра толпа. Человек пятьдесят, в основном мужчины в дорогих пальто, женщины в мехах и норковых шапках. Держат перед собой и над собой транспаранты, но уже совсем иного характера: «Долой поборы!», «Своё — себе!», «Свободу Воронцову и Новикову!».

— Митинг, — констатирует Гром. — Аристократы.

Пожилой мужчина с густыми седыми бровями кричит в мегафон:

— Император облагает нас налогами на артефактные лицензии! Наши роды кормят его армию, а взамен получают унижения и аресты!

Гром вдруг открывает дверь, выставляет ствол автомата, смотрит не на толпу, а куда-то чуть в сторону. Палец уже лежит на спусковом крючке, сейчас выстрелит.

— Стой! — командую я резко.