— Да так, крепления глянул, — не оборачиваюсь. — А то отвалится.

— Отвалится? — Он хмыкает. — Мы же не едем никуда.

— Мало ли, — пожимаю плечами, — может, Молот передумает и решит по городу покататься.

Щуплый не уходит. Стоит, смотрит. Нити его жёлтые, тревожные — дёргаются, как провод под напряжением.

Я убираю нож в карман, поворачиваюсь к нему. Глаз у него тоже дёргается — нервный тик, он трогает его пальцем, но не помогает. Надо куда-нибудь его отправить, мне он тут явно не нужен. Подхожу ближе, голос понижаю до шепота:

— Слушай, брат. А тебе не кажется, что Молот нас кидает?

У Щуплого глаза становятся как у кота, который увидел собственное отражение в зеркале в первый раз.

— Ты с ума сошёл? — шепчет он, и в шепоте этом столько искреннего ужаса, будто я предложил ему расстрелять императора. — Командир — наш отец родной!

— Отец родной нажмёт кнопку снаружи, а мы останемся внутри под завалами, — говорю ему прямо в лицо. Сам он дышит часто, взволнован. — Подумай. Он уже наверху, сейчас нажимает детонатор, и бам! А мы тут, на паркинге. Успеем выбежать? Я вот сомневаюсь.

Щуплый бледнеет. Даже в тусклом свете паркинга видно, как кровь отливает от щёк. Он сглатывает, кадык прыгает вверх-вниз.

— Но он сказал…

— А ты проверь, — перебиваю его. Беру его нить — «я верю командиру, я делаю всё, что он велит» — и меняю на «я сомневаюсь, я должен убедиться, я проверю пульт сам». — Подойди к нему, просто поговори о чём-нибудь постороннем, а сам пронаблюдай, не дрожит ли у него палец над кнопкой.

Щуплый ещё раз сглатывает, кивает — быстро, часто, как курица зерно клюёт. Разворачивается и почти бегом направляется к выходу.

Я снова достаю нож. Перерезаю первый ремень — нейлон трещит, волокна разъезжаются, пластиковая оплётка скручивается в мелкие спиральки, как стружка из-под рубанка. Второй ремень — быстрее, рука уже привыкла. Третий. Четвёртый — бомба кренится, я подхватываю её за скобу.

В кузов заглядывает Лысый. Увидел меня, нож, бомбу на боку — брови лезут на лоб.

— Ты чё творишь⁈

Я спрыгиваю с бомбой на бетон. Ноги протестующе хрустят — двадцать кило, не шутка.

— Валим отсюда, — говорю ему, перехватывая ящик поудобнее. — Молот решил нас кинуть. Щуплый уже с ним разбирается, проверяет пульт. Хочешь остаться под завалами — твоё дело.

Лысый колеблется. Нити его — ярко-оранжевые, растерянность пополам с недоверием.

— Врёшь, — выдавливает он, но голос уже не уверенный.

— А ты проверь. — Киваю в сторону двери. — Сходи, посмотри, кто с пультом и что он делает.

Лысый переводит взгляд с меня на дверь, потом обратно.

— Ладно, чёрт с тобой, — бросает он и, развернувшись, почти бежит к выходу.

Я остаюсь один. На некотором расстоянии, возле колонны, вижу решётку дренажного канала — широкая, чугунная, с ромбовидными прорезями. Рядом на стене — знак пожарного резервуара, красный, потрёпанный, с пиктограммой воды. И прямо над ним, на колонне, — агитационный плакат. Император, подпись «Великий день единства». Смотрит на меня, как укоряющий родитель.

Канализация или технический отсек. Туда. Там, если рванёт, последствия будут скромнее…

— Стой! — орёт кто-то сзади.

Волоку ящик к решётке. Тяжеловато, неудобно, да и я пока не тяжелоатлет — я маг, мать его, а маги обычно носят только дипломы об окончании курсов повышения квалификации.

Решётка. Ставлю ящик рядом, хватаюсь, дёргаю — с металлическим скрежетом края чуть приподнимаются. Сую под них пальцы, тяну вверх. Решётка поддаётся, откидывается с грохотом.

Внизу — темнота. Пахнет застоявшейся водой, ржавчиной. Дренажный тоннель или пожарный резервуар — хрен разберёшь. Но вода поглотит удар.

Подхватываю ящик, подтаскиваю к краю отверстия и сталкиваю вниз. Ящик падает, ударяется о стенки, потом всплеск.

В дыру также улетает сорвавшийся, видимо, с колонны плакат Императора.

Поздравляю, ваше величество. Вы теперь часть городской канализации. Место в истории вам обеспечено — прямо между дрейфующим мусором и канализационными крысами. Зато не душно, не жарко, и подданные не достают. А вслух бормочу в адрес своих фанатичных коллег:

— Всё, ребята. Теракт переехал в дренаж. Можете звонить и докладывать: операция «Чистота» захлебнулась.

Поворачиваюсь. Лысый уже вернулся. Лицо перекошено, кулаки сжаты.

— Ты всех обманул! Молот нормально держит пульт, он не собирался нас кидать!

— Ну и отлично, — пожимаю плечами. — Значит, он вас любит. Останетесь с ним под завалами.

Лысый вскидывает автомат.

— Предатель!

Короткая очередь — от бедра, не целясь. Пули выбивают бетонную крошку из колонны, но я уже упал на пол, перекатился за эту самую колонну. Плечом ощущаю влажное тепло, куртка в том месте порвана — задел, видать. Не глубоко, царапина, но кровит.

Слышу, как из двери выскакивает Молот. Лысый орёт ему во всё горло:

— Командир, он бомбу в канализацию выкинул!

Молот, судя по тому, как прервался топот, замирает. Я выглядываю — тот смотрит в мою сторону, в руке пульт — чёрная пластиковая коробочка, кнопка прикрыта прозрачным колпачком. Палец лежит сверху.

Вот чего я и опасался. Не доведи этому фанатику сейчас решить, что всё пропало, и нажать кнопку. Вода водой, но нам что-то наверняка прилетит, мы ж тут все, как сельди в бочке. Да, эффект будет не тот, но двадцать кило пластида — это не петарда.

— Валим! — рявкает Молот своим. — Пусть эта крыса сама тут взрывается!

Он машет рукой в сторону выхода. Щуплый уже бежит. Константин, только что вбежавший, разворачивается выбегать обратно. Лысый колеблется, опускает ствол.

Первым делом убираю угрозу. «Подмена договора». Беру нить Молота — «я сжимаю пульт, я готов нажать» — и меняю на «мои пальцы сами разжимаются, пульт выскальзывает, я не могу его удержать». Я отказался от этой идеи, когда бомба была в фургоне, слишком тонкая работа для пальца над кнопкой, но теперь почему бы и не?

Нить дёргается, пульсирует алым. Молот вздрагивает, его пальцы непроизвольно разжимаются. Пульт падает на бетон, пластмассовый хруст, колпачок отлетает, коробочка раскалывается надвое. Крошечная круглая батарейка выскакивает и катится куда-то прочь. Сделано в Поднебесной для верных сынов Империи. Ставлю плюсик за качество.

Теперь можно и с остальными поиграть.

«Подмена договора». Беру нить Лысого — «я слушаюсь Молота, я ухожу с ним, я не стреляю» — и меняю на «я слушаюсь себя, я ненавижу предателей, я стреляю в того, кто предал меня, а предал меня — Молот, потому что он хотел нас всех взорвать».

Нить Лысого становится ярко-оранжевой. Он вздрагивает всем телом, как от удара электрошокером. Глаза его стекленеют на долю секунды, а потом он резко разворачивается и даёт короткую очередь в сторону Молота.

Три пули высекают искры из косяка двери в метре от его головы. Молот падает на бетон лицом вниз, закрывает голову руками.

— Ты чё творишь⁈ — орёт Константин, наставляя «Глок» на Лысого.

— Не знаю… — бормочет Лысый, и голос у него такой, будто он только что проснулся и не понял, где находится. — Само как-то…

Константин переводит ствол на меня. Откуда-то с другой стороны вдруг тоже звучит очередь. Пули щёлкают по колонне рядом с Константином, он шарахается, падает на спину, «Глок» летит в сторону. Гром.

— Всем лежать! — рявкает Гром. Он спускается вниз, автомат наизготовку.

Из-за колонны выходит краг — этакая каменная глыба. В его руке болтается Петрович — ноги не достают до пола, лицо перекошено, руки пустые. Арбалет валяется метрах в пяти.

— Этот пытался бежать, — басит Краг. — Я его догнал.

Петрович хрипит, пытается что-то сказать, но Краг слегка встряхивает его — тот замолкает и только булькает.

Ну вот и наши подоспели.

Константин уже на коленях, руки за голову. Щуплый сидит на бетоне, прижав колени к груди, раскачивается вперёд-назад. Лысый стоит с поднятым автоматом, но не стреляет — смотрит на ствол в своих руках, будто видит его впервые.

Гром собирает оружие. Лысого, Петровича, Щуплого и Константина он связывает пластиковыми стяжками — руки за спину, ноги тоже. Плотно, так что даже если захотят бежать, смогут только кувыркаться.

Молота связываю отдельно. Прижимаю его лицом к полу, Гром затягивает стяжки на запястьях. Молот дёргается, пытается укусить меня за руку, но я уворачиваюсь.

Он поднимает голову:

— Ты зря это, Связев. Белов узнает.

— Обязательно, — соглашаюсь я. — Только не от тебя.

Молот хрипит, всё ещё пытается дотянуться до разбитого пульта — со связанными ногами у него получаются смешные дёрганые движения, будто он пытается станцевать лезгинку лёжа. Я быстро подхожу, пинком отшвыриваю обломки пульта подальше.

— Гром, — говорю, — как вы вообще сюда пробрались?

Тот усмехается, поправляет автомат.

— Через тот же выход. Твои «коллеги» дверь открыли, мы и зашли. Все камеры мира нас, наверное, запечатлели, но что уж теперь.

Словно в ответ снаружи, со стороны автомобильного спуска, доносится нарастающий вой сирен. Да не одной, а нескольких, перекрывающих друг друга. Следом — топот множества ног, и голоса: «Оцепление!», «Взвод, за мной!». Должно быть, спецназ, те самые, что охраняли мэрию.

— Время на исходе, — бросаю я. — Пленных в автобус. Всех пятерых.

У Молота на поясе висит небольшая чёрная сумка, потёртая, на длинном ремне. Срываю, закидываю на плечо — тяжёлая, звякает чем-то металлическим. Потом беру общий рюкзак у служебной двери, кидаю Грому.

Поднимаемся наверх. Все вместе: я, Гром, Краг и пятеро пленных, связанных.

Автобус Скорбенко стоит сразу напротив выхода, с раскрытой дверью. Сам водитель за рулём, дымит сигаретой, высунув руку в окно. Возле него стоят двое в форме. Полиция. Оба с автоматами на ремнях. Что-то втирают Скорбенко, тот разводит руками, мол, не знаю, ничего не знаю.

Сейчас как увидят весь этот дурдом — пленных, Грома с автоматом, Крага. Объяснять замучаемся.

— Это по наши души? — шепчет Гром, поправляя автомат на плече.

— Сейчас решим.

«Подмена договора». Беру нить первого полицейского — «я должен проверить этот автобус, я выполняю приказ» — и меняю на «я услышал странный шум за углом, надо срочно идти туда».

Полицейский вздрагивает, поворачивает голову, вслушивается. Трогает второго за локоть:

— Там кто-то есть. Пошли.

— Что? — тот не понимает.

— Говорю, шум. За углом. Быстро.

Второй пожимает плечами, но идёт за ним. Оба сворачивают за угол, и больше мы их не видим.

Скорбенко качает головой:

— Вы чего так долго? Эти двое уже пять минут вопросы задают. Я уж думал, всё.

— Загружаемся, — командую. — Быстро.

Гром заталкивает Молота в салон, Краг подхватывает Лысого, Щуплого, Константина и Петровича. Усаживаем пленных на задние сиденья.

Забираюсь в салон последним, падаю на сиденье. Сумку и рюкзак кидаю на соседнее кресло.

— Погнали, — говорю.

Скорбенко трогается и спокойно, по-Скорбенковски, по-ритуальному отъезжает от здания мэрии. В зеркале заднего вида вижу, как полицейские возвращаются на прежнее место и ныряют в дверь на подземную парковку.

— Куда? — спрашивает Скорбенко.

— На склад Новикова. К иномирцам. Пусть сами решают, что с этой пятёркой делать.

Гром смотрит в окно на удаляющуюся мэрию, потом на меня.

— Думаешь, они их примут?

— Ещё как примут. И за этот приём, если что, у меня совесть чиста.

Сняли нас сегодня, конечно, терабайт наверное на сотню. С разных ракурсов. Белов получит картинку и наверняка добавит пару новых пунктов в мой «послужной список». Но он и так меня ненавидит. Так что, терабайтами больше, терабайтами меньше, какая разница? Если ему понадобится повод для новой облавы, он его всегда найдёт. Хоть за неправильную парковку.

* * *

Возвращаемся в особняк к вечеру. Отвезли на склад Новикова всех, и нашего пленного Серёгу тоже. Иномирцам я шепнул, чтобы не устраивали самосуд: без убийств, без пыток, кормить хотя бы раз в день, давать воду и место где спать. А если захотят казнить, то архиважно спросить сначала у меня. Я пока не готов к роли палача, а совесть у меня и так не сахарная. Один из тамошних крагов скрежетнул каменными зубами — похоже, ожидал другого приказа, — но слово дал.

Клавдия Петровна встречает на крыльце.

— Живой, — констатирует она. — Слава тебе, Господи.

— Живой, — киваю.

В доме тепло — натоплено так, что я сразу начинаю потеть. Стягиваю куртку, Клавдия подхватывает, морщится:

— Весь в грязи, да и кровь у тебя тут.

Она вздыхает и уходит в прачечную. Я иду в гостиную, падаю в кресло.

Заходит Петров, садится напротив, похрустывает пальцами.

— Считаю трофеи, — говорит. — Два автомата, три арбалета, пять пистолетов, глушители. Подавитель магии тот, что вы привезли, цел. Ещё нашёл планшет.

Петров протягивает планшет — старенький «Сунгсунг», экран в трещинах, но работает. Я включаю, открывается приглашение ввести пароль. Заблокирован, чего ещё можно было ожидать.

Однако… Моё внимание привлекает фото, установленное в качестве обоев рабочего стола. На снимке трое мужчин. Первого я узнаю сразу. Доктор Марченко. Тот самый руководитель проекта «Переплавка», который хотел превратить меня в подопытного кролика. Лаборатория, саркофаги, сферы, которые он на меня наслал. Здесь на фото он моложе, но бородка всё та же, седая, такие же глубоко посаженные глаза. Стоит справа, руки в карманах лабораторного халата.

Второго я узнаю тоже. Молот. Молодой, без шрамов на лице, ещё без этой жёсткой складки между бровями. Стоит в центре, подался вперёд, будто хочет загородить собой остальных. Уверенный, нагловатый. Не верю своим глазам.

Третий — худой, с острыми чертами, в дорогом пиджаке. Незнакомый.

Снизу прямо на снимок нанесена подпись: «Прометей, 2015. Основатели.»

Марченко. И Молот. Основатели «Прометея».

Я откидываюсь на сиденье, выдыхаю. Петров косится на меня, но молчит.

«Прометей» — организация, которая ставила эксперименты над аномалами, превращала людей в батарейки, создавала артефакты. Которую я считал разгромленной после того, как мы взяли лабораторию. А её основатели — один учёный-фанатик и террорист, которого я только что связал и увёз на суд иномирцам.

Вот так сюрприз. Не сказать, что я офигел — я вообще редко офигеваю, слишком много дерьма видел. Но внутри ёкает. Приятного мало. Значит, «Чистые» — не просто фанатики на подхвате у императора. Они — прямое порождение того самого «Прометея». И их нынешний лидер когда-то стоял у истоков.

А Марченко? Где он сейчас? Тоже где-то здесь, под боком?

— Что там? — спрашивает, наконец, Петров.

— Семейный альбом, — отвечаю. — Очень познавательный. Особенно если учесть, что на одной фотке наш Молот и один старый знакомый, который очень хотел меня препарировать. А вот посмотри сам. Третий. Кто это?

Петров наклоняется, вглядывается.

— Не знаю. Впервые вижу.

— Ясно. — Я кладу планшет на стол. — Бывшие сотрудники «Прометея». Они верят в императора как спасителя и используют старые разработки. Хотя, что-то мне теперь подсказывает, что ни фига это не старые разработки, а именно эти ребята первыми вышли в Эфириум, к иномирцам, и наладили с ними торговлю, оттуда и подавители магии, детекторы аномалий, артефакты-переводчики… А один из предводителей — бывший коллега Марченко. Фанатик-идеалист.

— Опасный фанатик, — добавляет Гром, заходя в гостиную с кружкой чая.

Следом появляется Клавдия Петровна, приносит на подносе чайник, фарфоровые чашки, блюдце с пирогами — румяные, масло на них блестит.

— Ешь, — командует она. — Пока горячее.

Я беру пирог, откусываю. Капуста хрустит, тесто тает во рту. Клавдия наливает чай — густой, почти чёрный, с мятой.

Я подношу кружку ко рту, но не пью.

Марченко и Молот когда-то работали вместе. Значит, наш Молот — часть старой системы. Но он — максимум боец, но не мозг. А мозг — это тот, кто сидит в тени.

Ставлю кружку на стол нетронутой.

Может, он уже смотрит на нас. А мы даже не знаем, в какую камеру улыбаться.