Народ сжимает кулаки, кто-то шепчет «да будет так». Я киваю вместе со всеми, сжимаю кулаки, повторяю про себя: «да будет так». Нити Молота — ярко-оранжевые с алыми прожилками, пульсируют часто, как сердце бегуна. Агрессия, замешанная на вере в собственную правоту. Этот уже не наёмник, слишком много жара фанатика, который готов сжечь всё, что не вписывается в его картину мира. Такие не торгуются и не отступают. Их можно только остановить.

Однажды после лекции ко мне подсаживается мужик лет сорока. Коренастый, с татуировкой на шее — дракон, кусающий свой хвост. Кожа на скулах потрёпанная, обветренная. Представляется Петровичем. Нити его — тёмные, грязные, но под ними, глубоко, пульсирует молотовская цветовая гамма.

— Дмитрий, — говорит он, положив руку мне на плечо. Тяжёлая такая рука. — Как тебе у нас?

— Нормально, — отвечаю, делая лицо равнодушным. — Мечтаю побыстрее оказаться в деле.

— В деле будешь. — Он щурится, вокруг серых глаз в сеточка морщин. — Скоро. Главное — не подведи.

— Не подведу.

Он хлопает меня по плечу — звонко, аж в лопатку отдаёт — и уходит в сторону комнаты Молота.

На третий день — новое задание. Меня вызывает тот охранник с прыщавым лицом, ведёт в кабинет Молота. Кабинет — бывшая казарменная офицерская. Стены выкрашены в выцветшую зелёную краску, на одной стене пожелтевшая карта области, на другой — расписание нарядов, написанное от руки, и непременно листовка с перечёркнутым иномирцем. В углу железный шкаф, дверца открыта, видны папки. Унылый казённый кабинет.

Молот сидит за столом, перед ним ноут в чёрном кейсе. На стене карта Москвы с красными пометками — булавки с флажками, некоторые сдвинуты.

— Связев, — Он не поднимает головы, листает планшет. — Ты физически крепкий, да и чуйка вроде неплохо работает. Нужно забрать артефакт со склада УНМА. Конфискат. — Он протягивает навигатор — заляпанный, с трещиной на экране. На карте точка, синий кружок. — Ищи деревянный ящик с синей маркировкой. Внутри — подавитель магии. Никаких документов я тебе не даю, так что действуй сам, без шума. Чтобы никто на складе не узнал. Справишься — будешь в первом круге. Завалишь — пойдёшь на корм крагам. Шутка, — добавляет он, поднимая глаза. Нити его не меняются. Он не шутит. — Вопросы?

— Нет.

— Всё понял?

— Всё понял, — киваю, беру навигатор.

Склад УНМА оказывается обычным огороженным ангаром на окраине, в районе старой складской зоны. Ворота, будка охранника, камеры по углам, вроде как всё без особого фанатизма — конфискат не золотой запас.

Подхожу к будке вечером, когда стемнело, но фонари ещё не включили. Внутри сидит мужик лет пятидесяти, в форменной куртке, пьёт чай из кружки с надписью «Лучший дедушка». На стене за его спиной висит артефактная дубинка. На столе — недоеденный бутерброд.

— Закрыто, — бурчит он, не поднимая головы. — Приём конфиската только по предварительной записи. Завтра с восьми.

Говорю в окошко:

— Мне нужен ящик с синей маркировкой. Молот просил передать, что вы в курсе.

Он поднимает глаза. Смотрит с любопытством и явно ждёт пропуск или пароль, которых у меня нет.

«Подмена договора». Его установка «не впускать посторонних» заменяется на «я ждал этого парня, он свой».

Нити охранника дёргаются, становятся золотистыми на секунду, потом снова серыми. Он моргает, трёт глаза.

— А, ты тот самый, — говорит он, зевая. — Проходи. Синяя маркировка в дальнем углу, за стеллажами с красными ящиками. Только быстро, пока начальство не нагрянуло.

Нажимает кнопку, ворота открываются. Я прохожу на территорию. За воротами — бетонированный двор, прямо передо мной — длинный ангар. Дверь в него не заперта, толкаю, захожу.

Внутри тускло горят лампы. Нахожу место с нужными ящиками, поддеваю крышку одного ножом. Вот и наше сокровище: чёрный пластиковый блок с синим свечением. Подавитель магии. Тяжёлый, килограммов пять.

Вытаскиваю его, сую в рюкзак. Ящик закрываю, чтоб как будто никто никаких артефактов не крал, получается не идеально, но сойдёт.

На выходе охранник даже не смотрит на меня. Сидит, листает что-то в телефоне.

— Удачи, — бросаю на прощание.

— Ага, — отвечает он, не поднимая головы.

Выхожу за ворота, ну и всё. Подавитель у меня.

Возвращаюсь в казарму под утро. Вручаю Молоту «его прелесть». Он рассматривает, подносит к лампе, видит свечение, ставит в сейф.

— Хорошо, Связев. — Жмёт мне руку, и в его нитях вспышка удовлетворения — оранжевое смешивается с зелёным. — Принимаем в первый круг.

Днём — общее собрание. Молот выходит на сцену взволнованный, глаза блестят, зрачки расширены. Голос гремит так, что стены дрожат и вибрирует в грудной клетке.

— Братья и сёстры! Через два дня, когда народ соберётся на митинг у стен мэрии, мы сотворим знамение. Грохот, который разбудит Москву, укажет всем на истинного врага. Люди увидят разрушенные стены, а мы скажем: «Смотрите, это сделали они — чужаки, скверна, пришедшая из иных миров». И тогда император протянет нам руку, и чистота восторжествует!

Казарма взрывается криками, свистом, топотом. Кто-то бьёт кулаком в стену. Кто-то кричит «Смерть скверне!» так, что срывает голос. Я кричу вместе со всеми, сжимаю кулаки.

— Чистота восторжествует!

Вечером, после отбоя, в казарме гаснет свет. Я лежу на нарах, притворяюсь, что сплю. Через полчаса слышу, как охранник — прыщавый — возится на стуле у выхода, зевает, щёлкает зажигалкой.

Пора. Спускаюсь с нар, подхожу к охраннику. Он поднимает голову, смотрит с удивлением.

— Чего тебе?

— Отлить, — говорю. — Не могу уснуть.

— Иди, — машет в сторону коридора.

Меняю на: «встать, отойти в центр казармы и станцевать ламбаду. Очень выразительно».

Нити дёргаются, несколько раз меняют цвета. Охранник моргает, трёт глаза, встаёт.

— Ладно, — бормочет он. — Что-то засиделся.

Он выходит на свободное место между нарами, поднимает руки и начинает выделывать па: крутит бёдрами, притопывает, щёлкает пальцами. Лицо у него сосредоточенное, будто он на сцене Большого театра.

Несколько новобранцев, которые ещё не спят, смотрят на него с недоумением. Кто-то фыркает, кто-то давится смехом в подушку. Хихиканье прокатывается по казарме. Петрович на нижнем ярусе тоже переводит взгляд на охранника, его рот приоткрывается.

Телефон остаётся на стуле — подключён к зарядке, и, как я заметил, охранник даже не заблокировал его перед «танцами».

Я сажусь на корточки у стула, прячу экран под полу куртки. Открываю сообщения.

Пишу Грому: «Мэрия, завтра. Митинг. Подрыв. Готовьтесь».

Отправляю. Зелёная галочка. Точное время мне неизвестно, надеюсь, додумаются занять позиции с ночи.

Удаляю своё сообщение из отправленных, выключаю экран.

Кладу телефон обратно.

Охранник всё ещё танцует, привлекая всеобщее внимание. Несколько новобранцев уже откровенно ржут, кто-то свистит.

Я скольжу к нарам, ложусь. Охранник останавливается минут через пять, оглядывается, чешет затылок. Садится на стул, смотрит на телефон, пожимает плечами — не заметил ничего. Только потирает ногу — устал.

— Не спится, Дмитрий? — шепчет Петрович снизу. Голос тихий, доверительный. Заметил он что ли меня с телефоном? Быстро читаю его нити — тьфу, всё в порядке. Просто пообщаться захотелось.

— Не очень.

— Понимаю тебя. — Слышу, как он поворачивается на кровати. — Волнуешься перед завтра?

— Есть такое.

— Не волнуйся. — Голос его становится глуше, будто он засыпает. — Ты свой. Мы своих не бросаем.

Утром слышу тяжёлые шаги в коридоре. Дверь открывается, входят Молот и Петрович, который каким-то образом уже успел проснуться раньше и даже выйти.

Молот окидывает взглядом ряды нар, останавливается на мне.

— Связев, подъём. Ты в группе.

Я сажусь, тру лицо ладонью, делаю вид, что только проснулся.

Молот проходит дальше, будит ещё нескольких: лысого с татуировкой на шее, щуплого парня, который постоянно ёрзает, и ещё одного, чьего лица я не запомнил.

— Выезжаем через час. Собирайтесь у выхода.

Разворачивается и выходит. Петрович задерживается на секунду, смотрит на меня, ухмыляется краешком губ, потом молча следует за Молотом.

Мы поднимаемся, натягиваем куртки, зашнуровываем берцы. Лысый зевает, чешет щетину.

У выхода из казармы Петрович и ещё двое охранников уже разложили снаряжение: бронежилеты, арбалеты, подсумки с магазинами. Молот указывает на груду.

— Получить. Быстро.

Подхожу, беру бронежилет, арбалет, подсумок. Арбалет — видавший виды, но тетива свежая. На тренировках мы пользовались учебными — легче. Этот боевой, потяжелее.

Паспорт и телефон остались в сейфе. Телефон — копеечная кнопка. Не жалко. А вот за паспортом хорошо бы потом вернуться при любом раскладе.

За спиной слышу, как лысый — тот, с черепом на шее — выговаривает щуплому:

— Детонатор не трогай, понял? Руки прочь.

— Да понял я, — огрызается щуплый, поправляя ремень арбалета на плече.

Через сорок минут фургон — белая «Газель» без номеров — выезжает с территории воинской части. В кузове нас шестеро: Молот на переднем сиденье рядом с водителем — молчаливым мужиком в чёрной шапке, — Петрович, я, лысый, щуплый и ещё один, которого зовут Константин. Коренастый, с бычьей шеей, сидит у задней двери, сжимает автомат.

Бомбу, к слову, мы сами же и везём — она закреплена посередине кузова на деревянных поддонах. От детонатора — маленькой коробочки на присоске — идут провода к корпусу. Рядом с коробкой пристроен подавитель магии, тот самый, что я принёс со склада.

Фургон идёт по просёлку, подпрыгивая на колдобинах. Я сижу на корточках между бомбой и стенкой, держусь за поручень. Петрович напротив, упёрся спиной в борт.

Молот, полуобернувшись, объясняет план в третий раз. Голос у него такой, будто он читает лекцию первокурсникам:

— Заезжаем на паркинг. Ставим фургон. Выходим все — через служебный выход.

Он обводит взглядом пятерых: Лысого, Щуплого, Константина, меня и Петровича.

— Я нажимаю кнопку снаружи. Через три минуты здание рушится. Нас там уже нет. Вопросы?

— А если кто-то зайдёт на паркинг до взрыва? — спрашивает Петрович.

Молот пожимает плечами:

— К тому времени, как кто-то спустится, мы будем на улице. А если всё же спустится — ему же хуже. Или, наоборот, лучше — будет предан очищению.

— А арбалеты? — подаю голос.

— На всякий случай. — Он хлопает по своему «Глоку». — Но надеюсь, не пригодятся.

Лысый поправляет автомат. Щуплый ёрзает. Константин молчит.

— Выходим все вместе, — повторяет Молот. — Никаких геройств. Я первый, вы за мной. Связев, Петрович — замыкаете.

— Понял, — говорю.

План простой, как кирпич.

Я провожу пальцем по оперению — скользкое, маслянистое. Те самые болты, от которых погиб сильвер.

— А как народ узнает, что это иномирцы? — спрашиваю из чистого любопытства.

Молот усмехается, поправляет зеркало заднего вида.

— А кто им ещё расскажет? Император скажет — значит, иномирцы. Через час после взрыва по всем каналам покажут, как «чужаки» пытались уничтожить символ нашей власти.

— И всё? — Петрович кривится. — Просто скажут — и поверят?

— А у них есть выбор? — Молот хлопает его по плечу. — Мы делаем грязную работу, брат. За нас молятся, нас боятся, нас не благодарят. Но когда враг будет повержен — император вспомнит о верных сынах. А ты получишь место в новой Империи.

Петрович сглатывает, смотрит в пол. Нити его вспыхивают оранжевым, пульсируют часто — будто в груди у него моторчик завелся. Плечи расправляет, даже подбородок приподнимает. Видимо, представил себя в этой самой «новой Империи» с орденом на шее.

«Место в новой Империи». Звучит почти как «работа за еду», только пафоса больше. Но мне ли судить? Я сам обещал Шереметеву место во временном правительстве. Разница лишь в том, что его Империя — это маска для ящерицы, а моё правительство будет хотя бы человеческим. Или я себя обманываю?

Пересекаем МКАД, въезжаем в город. Я узнаю улицы — сначала спальные районы, потом уже и центр. Мэрия вырастает за окном — серое массивное здание с колоннами и гербом на фронтоне. На площади перед ней толпа. Плакаты, флаги, отдельные выкрики: «Правды!», «Долой засилье чужаков!». Кто-то что-то вещает в мегафон, но из фургона слов не разобрать.

Вглядываюсь в толпу, ищу знакомые лица, ищу наш автобус. Или замаскировались, или ещё не подошли. Придётся рассчитывать на себя. Хотя, если честно, я и так всегда на себя рассчитываю.

Водитель объезжает здание, сворачивает в подземный гараж. На въезде — шлагбаум, при нём — охранник. Тот видит «Газель», машет рукой — пропускает без проверки.

Я присматриваюсь к его нитям — всё спокойно. Значит, мы заезжаем как свои. Не зря Молот раньше служил в УНМА.

Спускаемся по рампе на паркинг. Лампы под потолком мигают с таким интервалом, будто у них эпилепсия. Вентиляция гудит, и сквозь этот гул снаружи доносится приглушённый рёв многотысячной толпы, а тот, кто орал в мегафон, по ходу уже охрип.

Молот вылезает из кабины первым. Оглядывается, принюхивается — как пёс, который вышел по малой нужде. Машет водителю:

— Давай, ставь в угол.

Фургон сдаёт назад, водитель крутит баранку, паркуется у дальней стены, прямо под табличкой «Выезда нет». Глушит двигатель.

— Выходим, — командует Молот, распахивая заднюю дверь.

Все выскакивают, как семечки из переспелого подсолнуха. Лысый с черепом на шее поправляет автомат — лямка заела, он дёргает, чертыхается матом. Щуплый с бегающими глазами хватается за арбалет, болты в подсумке позвякивают. Петрович проверяет тетиву своего арбалета — палец скользит, тетива звенит, он довольно улыбаетя. Константин молчит, перебрасывает «Глок» из руки в руку, будто это не оружие, а любимая игрушка.

Я спрыгиваю последним. Колени чуть подгибаются — после часа в тесном кузове мышцы затекли.

— Перчатки забыл, — говорю, задерживаясь у фургона. — Я сейчас.

Молот быстрым шагом идёт к двери — железной, с рычагом и табличкой «Запасный выход». Замечаю, как уже на ходу он вытаскивает из кармана куртки чёрный пульт. Сжимает его, держит в максимальной близости наготове. Нервы, наверное. Или может у него этот детонатор как талисман.

Петрович оглядывается на отстающего меня, морщится.

Лысый, Щуплый ждут у выхода, переминаются с ноги на ногу. Константин, похоже, уже вышел вслед за Молотом.

А что, если просто подменить договор у всех по очереди? Сначала Молот — убрать палец с кнопки. Потом у остальных.

В теории — да. На практике — нет.

Во-первых, молот уже вышел. Во-вторых, он уже здесь достал пульт. Одно движение, и он нажмёт. По его движениям, по его нитям, он сам неслабо волнуется, я бы даже сказал, что он на взводе. Если я сейчас начну колдовать, где гарантии, что он не дёрнется? А дёрнется — нажмёт. Инстинктивно даже, рефлексом. И тогда всем конец. И мне, и им, и бомбе, которая рванёт прямо здесь.

Начать если с Лысого — остальные заинтересуются его изменившимся повелением. Потом берём Щуплого — уже двое странных в команде, это ещё больше хаоса. Потом Константина. Потом Петровича. А Молот, пока я всех обрабатываю, будет стоять всё так же с пальцем над кнопкой.

И вот в чём проблема: пёс его знает, как поведёт себя Молот, когда увидит, что его люди под внешним воздействием, типа, накрыли операцию какие-то невидимые маги. Лекций по обучению приёмам камикадзе у нас в их логове не было, но может быть это только при мне их не было, а на самом деле… А так вот опустит палец, типа, всё пропало, как фанатик, которому нечего терять.

И тот же результат.

Значит, сначала — убрать бомбу в безопасное место. Чтобы даже если Молот нажмёт, мы хотя бы успели упасть.

Я залезаю в кузов. Зелёный ящик с синей маркировкой, притянутый к полу нейлоновыми ремнями в два пальца шириной. Достаю нож — рукоятка липкая, ладонь взмокла.

Сзади слышу шаги. Щуплый. Может, почуял неладное, а может, что-то забыл.

— Ты чего? — заглядывает он в кузов, щурится подслеповато.