Бегу по коридору, слышу, как за мной ломятся остальные. Повсюду дым. Не сказать, что густой, но глаза щиплет. Визг сигнализации уже режет уши.

Сбегаю по лестнице, перепрыгивая ступеньки. На первом этаже дыма больше.

Хватаю со стены огнетушитель, срываю чеку. Пробираюсь вперёд, почти наощупь.

Иду в направлении кухни — дым там гуще, тянет явно оттуда. Сквозь пелену в дверном проёме вижу мечущиеся тени.

— Разлом четвёртого уровня⁈ — вырывается у меня. — Давненько их не было, будь они неладны…

— Разлом моих оладьев, — слышу сквозь треск сирены голос Клавдии Петровны.

Влетаю на кухню. На плите что-то чадит, оранжевые отсветы. Клавдия Петровна стоит с половником, кашляет, машет рукой.

— Всё, всё, отставить панику! — кричит она. — Оладьи, проклятые, сгорели!

Я опускаю огнетушитель, выключаю конфорку.

— Гром, выруби сигнализацию! — кричу.

Гром уже у щитка в прихожей, щёлкает тумблером. Сирена замолкает, но в ушах всё ещё звенит.

Клавдия Петровна выдыхает, садится на табурет, вытирает слёзы от дыма.

— Чтоб их, старый чугун, — вздыхает.

Я вытираю лицо рукавом.

— Если мы на каждую сковородку так будем реагировать, враг нас без выстрела возьмёт, — обвожу взглядом задымлённое помещение.

— Да ладно, — бурчит Гром, возвращаясь. — Зато все живы.

В этот момент в дверях кухни возникает Мещерская. На ней длинный пушистый кардиган, под которым шерстяное платье, на ногах комнатные тапки с помпонами. Волосы убраны в тугой пучок, на лице маска. В руке — хрустальный стакан с тёмной жидкостью, в который она, видимо, плеснула чего-то покрепче.

— Что за светопреставление? — говорит она с ледяным спокойствием, но под ним — кипяток. — Пожар? Кто-нибудь вызвал МЧС?

— Оладьи подгорели, — объясняю так же спокойно, — Всё в порядке.

— Оладьи⁈ — Мещерская переводит взгляд с закопчённой сковороды на меня, затем на Клавдию Петровну. — Да вы мне мои нервы скоро спалите к чертям! А они стоят дороже, чем весь этот особняк! У меня через час переговоры с банкирами, а вы мне тут… — она одёргивает сползающий рукав кардигана и резким движением поправляет воротник. — Я не могу сосредоточиться, когда орут ваши оладьи!

Гром виновато смотрит в пол. Клавдия Петровна хочет что-то сказать, но Мещерская её перебивает:

— Всё, хватит. Разбирайтесь сами. Ещё один фальстарт — и я вызову не МЧС, а вневедомственную охрану. На разборки. С вами.

Она вздыхает, отпивает из стакана и, не добавив больше ни слова, разворачивается и уходит. Тапки с помпонами шлёпают по паркету.

Ирина вздыхает. Гром косится на меня.

Поднимаемся наверх, рассаживаемся по местам.

— Как я уже говорил, — продолжаю я. — Дня три-четыре. Узнаю, кто такой Молот, откуда артефакты, и главное — что за акция с мэрией.

Гром не отвечает. Но я и так знаю, что он не в восторге от такого плана — сидеть в тылу и ждать не его тема. Вон как челюсти сжаты, как желваки играют.

Отдаю ему свой телефон. Мне хватит и дешёвой «кнопки», купленной в переходе у метро «Динамо» за пятьсот рублей, с царапиной на экране и стёртыми цифрами на кнопках.

— Буду отправлять смс. В ответ ничего не пишите, если не попрошу. Гром, ты за старшего.

Гром кивает, сжимает мою руку. Хрустеть ею конечно было не обязательно. Н-да, княгине Мещерской лучше было бы в скором времени оборудовать здесь спортзал. Для блага каждого из нас, воистину.

— Прямо сейчас? — тихо спрашивает Ирина.

— Билеты куплены, поезд уходит, — усмехаюсь я. — А если без шуток: чем быстрее я там окажусь, тем меньше эти «чистюли» успеют намутить новой херни.

Я выхожу на крыльцо, сажусь в автобус. Скорбенко везёт меня к указанному адресу, который указал пленный. Всю дорогу молчим. Он курит, открыв окно, дождь залетает внутрь.

Здание — обычная облупленная двухэтажка, каких в центре полно. Табличка с режимом работы приклеена к двери на скотч, один угол отклеился. Домофон старого образца — чёрная пластиковая панель с кнопками и крошечным объективом. Набираю код, который выдал Серёга: 1812. Тишина. Потом щелчок, и динамик оживает:

— Назовите пароль.

— Чистое небо.

Замок жужжит, дверь открывается.

Внутри чисто, но нестерпимо тихо — ни музыки, ни разговоров. За стойкой администратора сидит девица лет двадцати пяти. У неё русые волосы, собранные в пучок, и очень скучающее лицо. Она вертит в пальцах колпачок от ручки, смотрит в монитор, потом переводит взгляд на меня.

— Вы по записи?

— Нет. У меня отца убили иномирцы. Я хочу помочь. Код и пароль мне дал… знакомый.

— По какому вопросу? — Она хмурится, откладывает колпачок, нити её серые, спокойные.

— Сказали, вы… помогаете тем, кто пострадал от чужаков. Я хочу вступить.

Она достаёт из ящика стола бланк, протягивает его вместе с ручкой.

— Заполните. И телефон не забудьте.

Я пробегаю глазами анкету. ФИО, дата рождения, образование. Дальше пункты:

«Насколько легко вы принимаете решения в критической ситуации?» — варианты: очень легко, легко, затрудняюсь, тяжело.

«Как часто вы испытываете раздражение?» — редко, иногда, часто, постоянно.

«Считаете ли вы, что некоторые люди заслуживают наказания?» — да, скорее да, скорее нет, нет.

«Что вы делаете, когда видите несправедливость?» — вмешиваюсь, вызываю полицию, прохожу мимо, не замечаю.

«Бывают ли у вас приступы сильного страха?» — никогда, редко, иногда, часто.

Проверяют, не сбежит ли в трудный момент, не начнёт ли истерить, а главное — готов ли молча выполнять. Ничего прямо криминального, но красноречиво.

Ставлю галочки, отдаю бланк обратно. Девушка берёт, просматривает, после чего уходит в коридор. Возвращается через минуту.

— Пройдите, вас приглашают.

Она проводит меня в маленькую комнату с пластиковыми стульями. Окно затянуто жалюзи, пол линолеум, на стене — плакат с перечёркнутым иномирцем. Через пять минут заходит мужчина в дешёвом костюме, с бейджиком «Психолог». Возраст за сорок, лицо гладко выбрито. Он садится напротив, кладёт на стол планшет.

— Дмитрий?

— Да.

— Я посмотрел вашу анкету. Расскажите подробнее, что случилось с отцом.

Я вздыхаю, тру лицо ладонью — жест усталости, отрепетированный на подходе.

— Он работал на складе. Обычная работа, ничего особенного. Иномирцы напали ночью. Убили всех — охрану, грузчиков. Отца я даже не видел в гробу. Закрытый гроб.

— И вы пришли к нам? — Он смотрит на меня поверх очков. Нити его слегка желтоватые — оценивает, верить или нет.

— А куда ещё идти? Полиция не помогает. Император говорит о единстве рас. А иномирцы убивают людей, и никто ничего не делает. — Голос намеренно делаю хриплым. — Я слышал, вы… действуете. Не словом, а делом.

Он делает паузу, перелистывает что-то на планшете.

— А что вы умеете? Кроме того, что пишете в анкете — «спорт, стрельба».

— Стрелять умею, отец научил. Спортом занимался. Физически готов.

— То есть вы — обычный человек без магии.

— Без магии. — Пожимаю плечами. — Я не аристократ. Но от этого иномирцы не стали менее опасны. И отца они убили не за магию.

Он откладывает планшет, сцепляет пальцы в замок.

— У нас есть программа реабилитации. Но это не санаторий, Дмитрий. Это серьёзная работа с риском для жизни. Мы тренируем людей, которые хотят защищать своих близких и свою страну. Вы готовы?

— Готов. Я ничего не боюсь, мне нечего терять.

Проверяет он сейчас не правдивость, а решимость. По нитям вижу — моя легенда соответствует. Жёлтый отлив стал почти золотым, он заинтересован.

— Хорошо. — Он встаёт, протягивает руку. — Тогда ждём вас завтра к 19−00 по адресу, который я сейчас сброшу. Не опаздывайте. С собой ничего, кроме сменной одежды и личных вещей — остальное выдадим. Телефон и документы заберут на въезде, вернут при выходе. Это стандартная процедура.

— Понял.

Жму руку. Ладонь сухая, пожимает крепко. Нити — без цветовых всплесков, натяжений или колебаний, всё чисто. Выхожу, закрываю за собой дверь.

* * *

На следующий день я уже сижу в набитой маршрутке. Со мной мужики с опухшими лицами, парень с татуировкой на шее, тихая женщина в платке. Все молчат, смотрят в окно. Едем за МКАД, проезжаем насквозь несколько поселков, потом некоторое время через лесополосу. На въезде — бетонные блоки, КПП с камерами. Водитель показывает бумажку охраннику, тот машет рукой.

База оказывается бывшей воинской частью. Казармы из красного кирпича, плац, поросший бурьяном, ангар с открытыми воротами. Меня заводят в двухэтажное здание, где меня встречают двое в камуфляже. Они без опознавательных знаков, но с артефактными дубинками на поясах.

— Телефон, паспорт, — командует один, не глядя.

Я отдаю дешёвую «кнопку» и паспорт. Он кладёт их в сейф, поворачивает ключ.

— Жди.

Через пять минут ко мне приходят. Сначала это другой охранник, с амулетом на шее — серый камень в оправе, пульсирует тусклым светом. Он поднимает амулет, чтобы направить на меня.

Но я уже вижу его нити. Его установка: «проверить новичка на магию».

«Подмена договора». Меняю на: «всё чисто, можно пропускать, не проверяя».

Нити дёргаются, становятся золотистыми, потом серыми. Охранник моргает, опускает амулет.

— Всё в порядке, — говорит он и выходит.

Я мысленно усмехаюсь. Легко.

Затем появляется мужик лет сорока, короткая стрижка, серый ёжик. Спортивный костюм «Адидас» — синий, с белыми полосками, на груди вышит незнакомый мне герб. На шее массивная серебряная цепочка с тяжёлым крестом. Глаза быстрые, бегают по мне — от лица к рукам, от рук к обуви. Нити тёмно-оранжевые, с проблесками красного. Агрессия в наличии, но под контролем.

— Проходи, — указывает на дверь кабинета.

Сажусь на стул — пластиковый, скользкий. Он падает в кресло напротив, откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу, разглядывает меня.

— Рассказывай. — приглашающе машет он рукой.

Смотрю в стол. Грязный пластик, круги от кружек, пятна от кофе. Потом поднимаю глаза, стараясь взглядом передать внутреннюю пустоту, выжженность.

— Отец работал на складе. Сильверы напали ночью. Убили всех. Полиция бездействует. Властям плевать. Я хочу, чтобы этих тварей не стало.

— Значит, хочешь отомстить? — Он подаётся вперёд, нити становятся алыми.

— Не отомстить — убрать. Совсем.

— А что умеешь? Из практического?

— Спортом занимался. Стрелять умею — отец научил. Физически готов.

Он усмехается, смотрит на мои руки.

— У тебя не руки, а лопаты. Даром не пропадёшь.

Обычный наёмник? Скорее всего. Не читает проповедей про чистоту, не ссылается на волю императора. Усмехается, оценивает мои руки, говорит «даром не пропадёшь» — как барыга на рынке, который смотрит на товар. Деньги, власть, карьера — вот его мотивация. Фанатики немного не так разговаривают.

— Тогда запоминай, — говорит он. — Никаких телефонов. Вопросов не задавать. Приказы выполнять. Есть вопросы?

— Нет.

Проверяет по косвенным признакам не мент ли я, не журналист, не подосланный ли. Отсюда его быстрые, цепкие взгляды, короткие вопросы без лишних деталей, акцент на «никаких имён, никаких телефонов», на беспрекословном подчинении. Он боится «крысы» не меньше, чем врага. И моя легенда, похоже, его тоже устраивает.

— Справишься?

— Справлюсь.

Протягивает руку. Жму — ладонь сухая, тёплая, пожатие крепкое. Нити на рукопожатии вспыхивают оранжевым — проверяет ещё раз в последний момент, не вру ли. Держу лицо кирпичом.

— Принимаем, — бросает он, поворачиваясь к охраннику. — Оформить.

«Оформить» на их языке, видимо, значит «засунуть в подвал». Потому что казарма, в которую меня переводят — это в прямом смысле подвал котельной. Голый бетон, трубы под потолком — толстые, в теплоизоляции, кое-где ржавые. Нары в два яруса из досок — доски неструганые. Свет — тусклые лампочки в железных клетках. Жужжат, мигают. Человек пятнадцать — мужики, парни. Нити у всех серые, с красными вкраплениями. Злоба, смешанная со страхом и верой.

Мне определяют место на втором ярусе, у зарешеченного окна. Через решётку видно только вентиляционную трубу и кусок закопчённой стены. Кладу рюкзак на нары, там у меня всё по минимуму — сменное бельё да зубная щётка.

Ужин — жидкая каша на воде, кусок чёрного хлеба, кружка чая без сахара. Каша царапает небо — крупа не проварена, твёрдая. Я сажусь в углу, ем ложкой — алюминиевая, погнутая. Рядом парень, худой, с бегающими глазами, на висках капельки пота, хотя в подвале прохладно. Серёга мнёт хлеб, крошит, не ест. Комкает пальцами мякиш, скатывает шарики.

— Дмитрий, — шепчу ему.

— Серёга, — отвечает он тихо, не поворачивая головы. Надо же, снова Серёга. Преследуют, что ли. — Ты новенький?

— Да. Здесь из-за отца.

Он чешет переносицу и надолго умолкает.

После ужина — так называемая молитва. Все встают на колени на холодный бетон. Охранник с нашивкой «Молот» выходит в центр, поднимает руки.

— Чистота — наша сила! — читает он громко, нараспев, как дьякон. Эхо гуляет по подвалу, отражается от труб. — Чистота — наша вера. Чужаки — скверна. Очистим землю!

— Очистим землю! — отвечают хором, кто-то с надрывом, кто-то глотая слоги.

Я встаю вместе со всеми, опускаю голову. Шепчу то же самое.

Охранник «Молот» закатывает глаза, трясёт руками, нити у него ярко-оранжевые, пульсируют — кураж пополам с верой. Кто-то из новобранцев истово чертит в воздухе какие-то фигуры, изображает сложные жесты, как маги взаправские, кто-то просто бормочет, глядя в пол. Парень справа от меня шевелит губами, но я не слышу ни звука. Чуть подальше мужик с татуировкой на шее зажмурился, сжимает кулаки — не молится, а сдерживает злость.

Можно подумать, что здесь готовят не бойцов, а сектантов. Впрочем, в их случае разница совсем невелика.

Ложусь на нары, доски чувствую спиной через тонкий матрас — поролон толщиной в палец, да и тот весь пролёжан, продавлен. Цыкаю Серёге — он оказался ещё и моим соседом по койке. Парень не спит, смотрит в потолок.

— Ты из-за кого? — спрашиваю, оглядываясь — рядом никого, охранники в другом конце подвала.

— У меня вся семья. — Он опускает глаза. — Мать, отец, сестрёнка. Иномирцы напали на деревню ночью. Говорят, каменные. Я в городе был, на работе. Вернулся — а там…

Нити его — серые, с жёлтыми вспышками. Врёт. Или не договаривает. Жёлтый цвет — не горе, а придуманная боль.

— Жестоко, — вздыхаю.

— Они ответят. — Он поднимает глаза, и в них холодный блеск, как у фанатика, который перешагнул черту. Зрачки расширены. — Все ответят.

Тренировки начинаются в шесть утра. Бег с грузом — двадцать килограмм в рюкзаке, круг по территории, по мокрому асфальту и грязи. Дыхание рвётся из горла белым паром, в лёгких покалывает. Бегу в среднем ритме с остальными, не вырываюсь вперёд, не отстаю. Рюкзак натирает плечи, лямки впиваются.

После завтрака — стрельбище в соседнем подвале. Арбалеты выдают перед началом, потом сдаём. Мишени — бумажные силуэты иномирцев с нарисованными клыками и рогами, карикатуры, в общем. Краги на картинках зелёные, с красными глазами, сильверы — как роботы. Инструктор — мордатый мужик с сединой, бывший унмовец — поправляет мне приклад, хлопает по плечу тяжёлой ладонью.

— Держи ровнее, — бурчит он. Акцент южный, горловое «г» вместо «р». — Не дёргай спуск, плавно жми.

— Понял.

Стреляю тоже нарочито средне, чтоб не выделяться. Пару раз мажу намеренно — чуть левее цели, потом чуть ниже. Один раз попадаю в «яблочко» — в голову нарисованному крагу. Инструктор хмыкает, больше не подходит.

Правда, на второй день инструктор уже даёт задания сложнее — стрельба с колена, с боку, смена позиций за три секунды. Всё так же, из арбалетов. Что-то подобное мы делали раньше с Громом в нашем «Чёрном Воронке». Здесь выполняю все задания ровно, ошибок не допускаю. А заодно примечаю, что один охранник — молодой, прыщавый, с нитями цвета болотной тины — каждый день около двух часов дня заходит в туалет и оставляет телефон на полочке у раковины.

Лекции — каждый вечер. Молот выходит на импровизированную сцену — несколько кирпичей и широкая доска, обитая ковролином. Он размахивает руками, голос у него густой, с хрипотцой, как у проповедника на сельском радио.

— Братья и сёстры! Скверна вокруг нас! — он показывает куда-то вверх. Пальцы растопырены, рука дрожит. — Она дышит, она ползёт в наши дома, в наши души! Император — наш отец, но он связан законами, он не может действовать открыто. А мы — нет! Мы — его меч, его карающая десница! Когда мы нанесём удар, он нас поддержит!