Гром перехватывает руку охранника, выворачивает жезл в сторону. Разряд уходит в бетонную стенку — крошка летит, воняет озоном. Охранник пытается нажать снова, но Гром бьёт коленом в живот, локтем по затылку. Тот отключается. Наконец, стягивает противнику руки, встаёт, отряхивается.

— Сдаёшь, Гром, — усмехаюсь я. — Раньше ты таких шустрее укладывал.

— Живучий гад, — кряхтит Гром, потирая шею.

Заходим на КПП, туда, где сидел охранник. Отсюда, через дверь напротив, ведущую на территорию, вижу белую «Газель» — стоит у центрального здания. Рядом четверо в камуфляже, стоят, переговариваются, кто-то курит. На поясах — артефактные дубинки, у двоих жезлы с синими светящимися наконечниками. В нашу сторону никто не смотрит.

Гром щурится, поправляет автомат.

— Меня знаешь, что прикалывает? Мы тут сейчас с тобой всё разгромим, а это окажутся… Ну, какая-нибудь городская магическая служба. Какая-нибудь их секретная лаборатория.

— Смотри, — шепчу Грому, кивая на четвёрку. — На форме ничего — ни нашивок, ни гербов. У казённых магов такого не бывает. И нити у них оранжевые, агрессивные — как у тех фанатиков на рынке. Это «Чистые». Или их подельники.

Гром трёт щетину.

— И тогда каков план?

— Понять, что это за база, и чем они тут занимаются. И взять языка, пока есть возможность.

Гром с удивлением смотрит на меня и уважительно кивает — его босс в виде Арателя и одновременно в лице Артёма Серпова ранее ничего подобного не предлагал. В том смысле что пленных нам ранее брать не доводилось. Ну, надо ж когда-то начинать.

Четверо заходят в центральный корпус. Дверь за ними закрывается.

— Вот и нам туда, значит, — говорю. — Но нужен другой вход.

Перебегаем за угол корпуса. С этой стороны, у самой земли, несколько узких окон. Стекла в них выбиты, рамы стоят криво, из одного торчит доска — кто-то пытался заколотить, но бросил. Я приседаю, всматриваюсь в темноту, ищу нити возможных пленных. Если бы там, внутри, их держали, здесь бы сейчас блуждали слабые, бледные жгуты. А тут ничего. Из жгутов только проводка.

— Здесь никого, — сообщаю остальным. — Через подвал выйдем на первый этаж, а дальше посмотрим, кто из здешних захочет проехаться с нами.

Я залезаю, спрыгиваю, стараясь не наступить на осколки стекла. Включаю фонарик на телефоне — узкий луч выхватывает из темноты бетонные стены с подпалинами, лужи на полу, перевёрнутый ящик.

— Лестница там, — показываю на узкий проём в дальнем конце.

Поднимаемся. Коридор первого этажа широкий, когда-то парадный. Высокий потолок с остатками лепнины, колонны по бокам, покрытые трещинами. Обои с выцветшим растительным узором кое-где ещё держатся, но в основном свисают лохмотьями. Паркет вздыблен, кое-где выломан, под ногами хрустит штукатурная крошка. В углу — фикус в кадке, давно засохший.

Поворот.

Неожиданно — вспышка. Синяя, ослепляющая, как электронно-дуговая сварка. Я успеваю пригнуться, закрываю лицо локтем, падаю на пол. Коленом попадаю аккурат в какую-то алюминиевую банку, которая сминается с хрустом. В глазах плывут зелёные круги.

Гром сзади матерится, стреляет короткой очередью. Звук выстрелов в ограниченном стенами коридоре бьёт по ушам. Пули выбивают куски из стены, рикошетят с визгом.

Я щурюсь, трясу головой, промаргиваюсь. Смотрю туда, откуда пришла вспышка. Вижу нити — два пучка, прямо передо мной, метрах в пяти. Оранжевые, с красными прожилками. Но владельцев не вижу. На их месте только воздух колышется, как над горячим асфальтом.

— Артефакт невидимости! — кричу Грому, показываю рукой направление. — Огонь сюда!

Он даёт длинную очередь, почти в полмагазина. Одна нить дёргается, краснеет, гаснет. Из воздуха вываливается тело. Парень в камуфляже — молодой, лет двадцати, глаза открыты, в них удивление. Грудь пробита в нескольких местах, ткань быстро напитывается кровью — тёмной, почти чёрной под тусклым светом ламп. Он падает на пол лицом вниз, не шевелится.

Вторая нить смещается, уходит в сторону, сливается с остальными. Я чувствую, как эфир вдруг становится… что-то типа резиновым — кто-то на полную врубил подавитель магии. Не знаю, как это чувствуют обычные люди, я же, маг, ощущаю это, как если бы меня опустили в густую жидкость. Пробую «Нерушимость воли», «Сферу» — ничего, по нулям, как будто эфир это уже не эфир. Пробую «Разрыв», но не могу ухватит ни одной нити, соскальзывают.

— Краг, сюда! — ору я.

Краг и так уже здесь. Проходит рядом, шаги тяжёлые, пол дрожит. Он бросается туда, где колышется воздух. Слышу удар — глухой, с хрустом, и вскрик — короткий, срывающийся на хрип, потом ещё хруст.

— Я его держу! — басит краг, и я вижу, как он прижимает к стене невидимку — рука вросла в плечо врага, пальцы сжимают что-то мягкое.

Бегу к нему, на ходу выхватываю нож. Чувствую под рукой плотную ткань камуфляжа, она то вздымается, то опадает в такт дыханию. Вжимаю лезвие в то место, где должно быть горло. Остриё упирается, парень всхлипывает, замирает.

— Снимай артефакт, — говорю ему спокойно. И ещё немного надавливаю на лезвие, на этот раз уже до крови.

Парень, насколько я могу понимать по движениям невидимки, хватается за застёжки на шее. Крючки не поддаются, он возится секунду, другую, потом маскировка спадает. Открывается лицо — тоже ещё пацан, молодой совсем, глаза испуганные. На лбу кровь — или о стену ударился, или Краг задел. Из раны течёт, заливает глаз, он постоянно моргает.

Сильвер выходит из-за угла, смотрит на пленного, потом на меня.

— Это все? — спрашивает.

Я перехватываю нож, вытираю лезвие о штанину пленного.

— Гром, проверь дальше.

Гром уже у лестницы, автомат на весу. Трясёт головой:

— Нет тут никого. А если кто-то был, то ушёл.

— Твою мать. — Выдыхаю, отступаю от пленника. — Тогда свяжи ему руки. Сильвер, осмотри комнаты. Может, ещё кто затаился.

Гром выдёргивает очередную пластиковую стяжку из кармана, затягивает на запястьях пленника. Парень всхлипывает, и всё пытается морганием век смахнуть кровь.

Сильвер скользит по коридору, поочередно открывая боковые двери. Я набираю номер Скорбенко. Гудок, потом щелчок.

— Подгоняй автобус к воротам. У нас пленник.

Сзади раздаётся глухой звук, похожий на удар мешка с песком о бетон. Я оборачиваюсь. Сильвер стоит посреди коридора, прижимая руку к груди. Из-под рясы сочится маслянистая жижа, тёмная, с металлическим блеском — она капает на пол, собирается в маленькую лужицу.

— Что? — не понимаю. Смотрю на его нити — они тускнеют, из серых становятся пепельными, почти белыми.

— Там… — он указывает в сторону дверного проёма. — Третий. С арбалетом.

Я подхожу ближе, заглядываю в проём. На полу лежит тело. В камуфляже, лицо разбито — нос сломан, губа разорвана. Рядом валяется спортивный арбалет — дешёвый, китайский. Пропустил. Должен был видеть его нити, хоть и слабые. Отвлёкся на пленника и звонок Скорбенко.

— Сильвер, ты ранен?

— Пустяк. — Голос его становится тише, слова выходят с паузами, он шепчет. — Царапина.

Но я вижу рану. Под рясой плечо разорвано — болт пробил кожу и вошёл в мягкие ткани, там и застрял. Края раны почернели, осыпаются серебристой пылью, как сухая глина.

Краг подхватывает сильвера под руку — легко, почти невесомо, хотя тот весит под сто килограммов — ведёт к выходу. Я хватаю пленника за шкирку, толкаю перед собой. Он дёргается, но я один раз сжимаю пальцы на его шее — не сильно, просто заставляю замереть, — и он смирно идёт дальше, только дышит часто.

Гром уже у входной двери, приоткрыл её, выглядывает наружу. Автобус Скорбенко у ворот — быстро, однако. Гром выскальзывает на улицу, пригибаясь, быстро обегает двор, проверяет. Через минуту он возвращается, машет рукой — чисто. Я и сам это вижу — нигде нет никаких нитей, кроме наших.

Скиталец выходит последним, на секунду задерживается у порога, проводит рукой в воздухе — наверное, стирает за нами следы, как он это умеет.

В автобусе укладываем сильвера в проход между рядами. Ряса пропиталась жижей, сейчас она горячая, почти жжёт пальцы, когда я трогаю ткань. Рана глубокая, края оплавлены, изнутри сочится густая серебристая масса, похожая на жидкий металл.

— Чем стреляли? — спрашиваю у пленника, встряхивая за воротник. Он молчит, смотрит в сторону, на сильвера, потом в пол. — Ответь!

— Отравленный болт, — выдавливает пленник. — Медленный яд. Для иномирцев. У нас такие есть.

— Быстро в особняк, — командую Скорбенко.

Скорбенко выжимает педаль, автобус вылетает на шоссе со скоростью, которую, наверное, не знал с самого момента своего изготовления на заводе. Я разрываю рясу сильвера, смачиваю бинт водой из бутылки. Отжимаю, прикладываю к ране. Сильвер вздрагивает, содрогается всем телом.

— Не поможет, — шепчет он. Глаза открыты, смотрит в потолок. — Я чувствую. Оно внутри разъедает. Медленно.

— Заткнись, — рявкаю. — Будешь жить.

Он открывает глаза, смотрит на меня, совершенно спокойно. Такое спокойствие бывает у человека, который уже всё решил.

— Артём… — он выдыхает, шевелит губами. — Я быстро. Не успел даже имени сказать.

— Не надо имени. — Я прижимаю бинт сильнее. Под пальцами ткань мокрая, жижа проступает сквозь марлю. — Молчи.

Но он уже не слышит. Тело его начинает светиться изнутри тусклым серебристым свечением, как ночник в детской. Затем оно становится прозрачным, я вижу сквозь него обивку сиденья, пол, ноги Грома. Потом оно рассыпается. Серебристая пыль оседает на сиденье, на моей куртке, на лице. Я закрываю глаза, но в рот успевает попасть — металлический привкус, как от фольги.

Сгребаю пыль в пустую банку, настоящей урны Скорбенко с собой не запас. Пыль горячая, почти жжёт пальцы сквозь металл. Ссыпаю в банку, закручиваю.

Гром сзади перезаряжает автомат — щелчок, глухой удар ладонью по магазину. Молчит. Краг замер на своём сиденье, даже дышать перестал — каменная статуя, только глаза живые, смотрят в пол. Скиталец колышется в углу, его нити стали тусклыми, почти невидимыми, только слабое марево.

Всю дорогу до особняка никто не произносит ни слова. Только пленник иногда всхлипывает, уткнувшись лицом в колени, и я слышу, как он шепчет:

— Я не хотел, я не хотел.

Скорбенко заезжает во двор, глушит двигатель. Дождь барабанит по крыше. Мы выходим, Гром тащит за шкирку пленника, тот волочит ноги по гравию. Иду под старую берёзу в дальнем углу участка Мещерской. Скорбенко молча копает лунку в рыхлой земле. Отсыпаю серебристую пыль из банки, она единожды вспыхивает ярко в воздухе и гаснет. Клавдия Петровна выходит на крыльцо, смотрит, крестится размашисто, губы шевелятся. Петров стоит с блокнотом, лицо у него белое, как бумага его же блокнота.

— Имя? — спрашивает тихо, почти шёпотом.

— Не знаю, — отвечаю, отряхивая руки о штаны. Земля липнет к пальцам. — Был сильвером.

Краг выходит из дома, подходит к холмику, наклоняет голову. Челюсти его сжаты, скулы напряжены.

— Хороший был воин, — басит он, и в голосе — каменная боль. — Шустрый. Молодой.

— Хороший, — соглашаюсь.

Пленник сидит в пустующей подсобке в дальнем конце двора на перевёрнутом ящике. Руки за спиной связаны пластиковой стяжкой — запястья покраснели, но он терпит, не жалуется. Разбитая бровь запеклась, рассечённая губа распухла, на щеке свежая ссадина. Его нити дёргаются, жёлтые и оранжевые — боится и бесится одновременно.

Я сижу напротив на таком же ящике.

— Как звать? — спрашиваю.

Он молчит. Сжимает губы, смотрит в сторону.

— Молчишь? — Гром выходит из-за моей спины, щёлкает затвором — звук, который, судя по нитям пленника, заставляет его напрячься.

Он вздрагивает плечами, поджимает ноги.

— Серёга, — выдыхает он, не поднимая глаз.

— Хорошо, Серёга. Рассказывай.

Он сглатывает, облизывает разбитую губу — та треснула, кровоточит

— Рассказывай, — повторяю, подаваясь вперёд. — Кто такие, откуда у вас такие игрушки — жезлы, артефакты невидимости, подавители магии? Кто командир? Расскажешь — получишь врача, возможно даже чай с пирогами. И я не отдам тебя иномирцам, чьих собратьев вы убиваете. Понял?

Он смотрит на крага, застывшего в дверном проёме. Тот не шевелится, только пар из ноздрей облачками выходит на холодном воздухе. Нити Серёги становятся серыми — сдался.

— Молот, — начинает он хрипло, запинаясь, тут же откашливается. — Он нас вербует. Раньше в УНМА служил, потом уволили… за жестокость. Сказали — превышение. Теперь работает на себя.

— Артефакты?

— Привозят. Откуда — не знаю. Молот говорит, что император нас тайно поддерживает, что мы — его карающий меч.

— И вы убиваете безоружных?

— Они не безоружные! — глаза Серёги вспыхивают, нити становятся красными. Руки дёргаются в стяжке. — Они скверна… иномирцы и их пособники. У них магия, артефакты. А вы нас…

— Кто тебе сказал? — спрашиваю. Он не отвечает, только зрачки бегают. Н-да, фанатизм — он как простуда: один чихнул — и все заболели. И, похоже, его убеждения крепче его же рук. Ну что ж, тем ценнее будет переубеждение.

— Молот. И нам показывают видео — как иномирцы нападают на деревни, как аномалы взрывают дома.

Я достаю телефон, открываю запись — ночь, императорский балкон. На тепловизоре всё холодное: стена, перила, воздух. И сам император такой же. Потом на секунду тело вспыхивает оранжевым, будто внутри что-то включилось, и снова гаснет до серого фона. Человек так не может. Протягиваю Серёге:

— Смотри. Это не человек. Твой кумир — в лучшем случае кукла с дистанционным управлением.

Он поднимает голову, смотрит на экран. Водит глазами по лицу, потом переводит взгляд на меня.

— Это император. — ещё раз объясняю я. — И кстати, у него зрачки как у рептилии. Он не человек. Твой Молот работает на пришельца, который хочет уничтожить всех людей.

Парень бледнеет. Даже под грязью видно, как бледнеет, даже губы становятся серыми. Он качает головой — резко, будто отгоняет муху.

— Врёшь…

— Не вру. — Убираю телефон, смотрю ему в глаза. — Хочешь проверить — дам адрес клиники, где делали генетическую экспертизу. Съезди сам. — Делаю паузу. — Какую очередную херню вы готовите? Серёга, не тупи. Я знаю, что вы что-то планируете. Говори.

Он молчит долго. Я жду, не тороплю.

— Скоро, на днях, — наконец выдавливает Серёга, опуская голову. — Подрыв здания мэрии. Император ждёт показательной акции, чтобы под шумок оправдать усиление власти. Вину повесят на иномирцев.

— А куда вы приводите новеньких? Тех, кого вербуете.

— Офис в переулке за Садовым кольцом. «Центр психологической помощи». Код домофона 1812, пароль «Чистое небо».

Я поднимаюсь с ящика. Информация есть, этого пока достаточно.

Выхожу, Гром за мной. Запирает дверь конюшни на висячий замок — дужка щёлкает, я проверяю, дёргаю.

— Что с ним делать? — спрашивает он.

— Подержим пока. Решим после.

Ирина, Петров, Гром, иномирцы — последние, правда, сидят с нами не от большого интереса, а просто потому, что мы оккупировали их библиотеку.

— Я иду к «Чистым», — объявляю всем. — Легенда: иномирцы убили моего отца, а власти бездействуют. Хочу им отомстить.

Гром сидит в кресле, вертит в руках гильзу.

— Опасно. Если вычислят — назад не выпустят.

— Вычислят, если буду тупить. А я не буду. А не выпустят — я очень хорошо попрошу, чтобы выпустили. Общаясь с князьями да княгинями я теперь пипец какой вежливый и умею попросить.

— И сколько ты там пробудешь? — Ирина смотрит на меня так, будто уже прощается со мной если не навсегда, то очень и очень надолго.

— Дня три-четыре. Узнаю, кто такой Молот, откуда артефакты, и главное — что за акция с мэрией. Детали.

— Ты будешь не на связи? — она закрывает глаза на секунду, массируя виски кончиками пальцев.

— Свой телефон оставлю здесь. Возьму кнопочный — его проще спрятать.

Скорбенко в который раз крутит сигарету в пальцах, но не зажигает — здесь не курят. Но я вижу, как он то и дело нюхает фильтр.

Поднимаюсь, смотрю в окно — мокрый снег валит хлопьями.

— А мы? — Гром подаётся вперёд, опираясь локтями на колени, и сцепляет пальцы в замок.

— Будете ждать сигнала и готовиться к бою. Если они планируют подрыв — нужно быть наготове. Если я не остановлю их изнутри, вы вступаете.

В этот момент откуда-то снизу раздаётся отчаянный крик Клавдии Петровны:

— Пожар!! Горим!!

Я вскакиваю. Распахиваю дверь, в коридоре пахнет горелым, и тут же на весь дом орёт пожарная сигнализация.