После происшествия в дворцовой библиотеке Цатия почти весь следующий день провалялась на кровати, страдая от боли и мигрени. Место удара болело невыносимо, и она, не кривя душой, заливала в себя обезболивающую настойку, заедала её отвратительный вкус фруктами и яростно молилась всем богам, чтобы тех неудачливых влюблённых не только места при дворе лишили, но и сделали с ними ещё что-нибудь пожёстче!

В общем, часы медленно тянулись в физических муках, поэтому о том, чтобы проведать дракона, вновь не было речи. И даже когда боль уже поутихла к полуночи, и жутко начало в сон клонить, Цатия не могла позволить себе и на минуту сомкнуть глаз.

Боролась, как за жизнь, за то, чтобы не наступило завтра — день её рождения.

Но как ни отгоняй, эти новые сутки всё же случились. Нещадно разбудили, вырвали из беспокойного и короткого сна. Прогремели боем в восемнадцать ударов колокола родовой часовни. По одному — на каждый год, что мир существовал без почившей царицы.

Цатия медленно разлепила сухие глаза, потерявшие яркость зелени, и повернула голову к окну. За ним размывалась пасмурная, под стать её состоянию, картина.

Удивительно… Ведь последние несколько дней над Теннежским Царством сияло нетипично яркое солнышко, а сегодня… Сегодня будто кто-то сверху знал, насколько тяжёлая дата для жителей этого государства. И погоду подобрал соответствующую.

Сизые облака гиганты изредка выбрасывали крупные капли дождя. Они разносились ветром на более мелкие брызги, терялись в стриженом газоне, растекались по окнам бесформенными кляксами. Цатия чувствовала себя так же, как все они: пустота, холод и никакой цельности внутри.

— Вставайте, Ваше Высочество, — войдя, сказала служанка без привычного пожелания доброго утра. Даже хорошо, ведь для царевны оно и не являлось таковым. — Мне передали, что скоро утренняя служба, вы должны прийти.

— Не хочу… Оставь меня, уходи…

— Я понимаю, но так нужно. Вы же не хотите расстраивать Его царское Величество?

— О, чтобы его расстроить, мне достаточно разок у него перед глазами появиться… Это вопрос времени…

— Мне так жаль… Давайте помогу вам встать, нужно позавтракать, чтобы были силы.

— А ты не знаешь, где леди Сана?

— Тоже собирается на службу, я слышала. Она же ваша фрейлина, тоже должна там быть.

— Ну да…

Она безо всякой охоты приняла помощь служанки и удобнее уселась в постели. Голова ещё болела, а синяк и ссадина не до конца зажили, поэтому приходилось хмуриться, когда звенели приборы о металлический поднос с завтраком. Когда тот наконец оказался на коленях, Цатия оглядела содержимое.

Еда из-за подавленного состояния не вызывала аппетита и выглядела почти обычно. За исключением маленькой детали — пышной розочки, сложенной из тонко нарезанных пластинок груши, на тарелке с блинчиками. Вроде, пустяк, но так мило! Цатия, не веря в то, что видит, похлопала глазами…

— А что это за… — не сумев сформировать мысль, она неприлично показала на розочку пальцем.

Не сумев скрыть испуга на лице, служанка тут же пригнула ноги и сложила ладони в мольбе. Дрожащими губами, заговорила так, чтобы её не услышали:

— Ваше Высочество… прошу! Не говорите… никому не говорите! Царь запретил… сегодня делать вам сюрпризы, н-но… — В голос служанки добавились всхлипы. — Но не по-людски это, не по-людски!.. Я не могла вас не поздравить! Вы ведь сегодня родились! Только, пожалуйста, н-никому не говорите!

Цатия снова взглянула на розочку из груши. И если миг назад это казалось милым, то со всеми этими уговорами ощущалось теперь как жест жалости. Однако злиться на служанку не было сил и смысла. Всё же добрый жест, хоть и насмарку.

— Никому я не скажу, успокойся только. Голова болит.

— Спасибо, Ваше Высочество! Да хранят вас боги!

— Тебе спасибо… — Цатия вздохнула и разворошила грушевую розу вилкой, прикрыла кусочком румяного блинчика. — Она красивая… была.

— Я пойду о ванне позабочусь, а вы ешьте пока… — сказала служанка, вытирая слёзы. — Хотите, сегодня в воду что-нибудь особенное добавим? Или, как обычно, ваниль, лимон и миндаль?

— Как обычно.

•✦•✦•

Далеко не сразу Цатия смогла выйти за порог своей комнаты. Готова была стоять в проходе дотемна, не двигаясь, лишь бы избежать действительности. Но от себя и своих страхов так легко не сбежишь. И Цатия ненавидела, если из ситуации один выход — смириться.

Из-за нервов она постоянно ненадолго останавливалась, поправляла на себе перчатки и скромное платье траурных цветов — чёрного и серого.

Уговаривала себя продолжать идти. Пыталась пойти на сделку с внутренним голосом, что лучше сразу отмучиться, перетерпеть и забыться. К тому же, мама уж точно не виновата, что жизнь так сложилась. Надо было почтить её память.

Коридоры замка вторили настроению: наполнились непривычной тишиной, мрачностью и прохладой. Повсюду висели серые ленты. Как символ смерти стояли в вазах и лежали на полу засушенные цветы, а их лепестки шуршали и хрустели под её неустойчивыми шагами.