Я до сих пор замираю, когда вхожу в палату и не вижу голубых глаз Кристины. Знаю, что она спит, а внутри все равно все сжимается, как тогда, когда я мчал по городу, даже не замечая орущей сирены полицейского кортежа за нами… А все равно покрываюсь коркой льда и цепенею. Но это состояние длится всего мгновение, после я подхожу, прижимаясь к её губам, и терпеливо жду горячего выдоха или легкого смешка и традиционного:

— Са-а-а-авин… Ты чокнутый!

Да, я чокнутый. Да, я гребаный психопат и неврастеник, центром вселенной которого стала эта девчонка. Мама как-то сказала, что Кристина напоминает ей настырное растение, пробивающееся через скалы и тяжелый глинистый грунт к солнцу. Её невозможно разрушить извне, она цепляется, учится жить в камнях, бездушном песке, под ногами жестокой толпы. Приспосабливается, а когда её листьев касается солнце, она взрывается мелкими гроздьями желтых соцветий. Назло всему миру сверкает, как неоновый шар.

Её улыбка способна согреть весь мир. Она умеет любить, умеет быть благодарной, правда, пока не понимает этого.

Прошло уже три дня нашего совместного пребывания в стационаре под внимательным надзором доктора Сони. Вот и сейчас вокруг кровати Кристины была толпища. Лютаев лениво разлёгся на диване, от скуки листая медицинскую карту, Соня меняла капельницу, а Князев катался по просторному помещению на коляске.

— Кристина, не дергайся! — скомандовала Соня, пряча за медицинской маской улыбку.

— Есть, мой генерал… — Кристина напряглась, заметив, как переглянулись Князев и София, но спрашивать не стала, лишь закатила глаза. — Вот бы сбежать отсюда. Князев, ты вообще как на ней женился? Она тебя утром по гимну Советского Союза будит?

В палате повисла тишину, а вскоре и она взорвалась миллионом осколков громкого смеха.

— Страшная женщина! Страшная! А я ведь вам говорил, — Князев крутанулся, очевидно, заметив свободные уши для тонны шутливого вранья, а может, просто пытался всячески рассмешить Кристину, потому что её смеха мы все очень долго ждали.

— Вот прям страшная? — хохотнула Соня, а после схватила со столика скальпель, ловко его прокрутила меж пальцев и одним махом отрезала ленту бинта и шустро завязала бантик на предплечье Кристины, где были наложены шедеврально крошечные шовчики.

— Вот! Смотри… — Князев выгнулся, подставляя шею под лучи солнца, там до сих пор светилась алая отметина свежего шрама. — Думаешь, враги? Неа… Жена! Посуду мыть отказался. А она мне скальпель к горлу и к раковине… Мужик я в доме или кто?

— Или кто! — хором ответили мы с Лютаевым, и посетители вздрогнули, наконец-то обнаружив мое тихое присутствие.

— Ну, наконец-то, — Никита сбросил ноги с дивана и поднялся. — Хоть на человека похож, а то София уже не знала, как от тебя избавиться, хотела даже в приёмник для бомжей сдать. Побрился, помылся. Забирай, Киса…

— Лютаев, и ты туда же? — Кристина закатила глаза и, совершенно не смущаясь, потянула ко мне руки, до сих пор хранящие следы того жуткого вечера. Порезы, ссадины, две раны под толстым слоем бинтов и ужасная трубка капельницы. Как бы мне хотелось, чтобы это все закончилось! — А чего ты, Никита, скалишься? Предсмертная конвульсия? Я бы на месте Юльки тебе уже яйца открутила.

Кристина перевела взгляд на стопку журналов, которыми её щедро снабжали медсестры. На обложке «желтушного глянца» крупным планом красовалась самодовольная морда Лютаева, законного наследника, принявшего управление бизнесом после поспешного отъезда отца, а вот уже мельче — те самые кадры, что умудрилась сделать Улька, желая нагадить перед увольнением.

— Мдааа… Что ты скуксился, Никита?

Киса явно пользовалась тем, что пока она на больничной кровати, никто отпор её острословию давать не будет. Лютаев оцепенел, лишь медленно повел тяжелыми плечами и полоснул по мне ледяным мертвым взглядом.

— Ладно, Никит, ты прости, — она тут же вздохнула, то ли сама поняла, что давить на нарывающую мозоль подло, то ли очумевший взгляд Князева поймала.

— Точно Киса, — крякнул тот и отвернулся к окну.

— Да ладно, я правда ещё с головой не дружу, — Кристина утянула меня на кровать и спряталась за спиной, как за пуленепробиваемым стеклом. — Ну, простите меня…

Злиться на Кристину не было никакого смысла. Она всю жизнь прожила во враждебной среде. Единственная подруга, с которой она держала связь, и то оказалась шкурой продажной. Ну откуда Кристине знать, что убитого горем друга добивать нельзя?

— Ваша Уля — сука та ещё!

— А я согласна с Кристиной, — вдруг присоединилась София, усаживаясь на колени мужа. Она так трогательно огладила пальчиками шрам, которым он еще недавно хвастался, а после поцеловала в подбородок. — Ульяна не производила впечатления благонадежной сотрудницы.

— Как хорошо быть проницательным задним умом, да, дамы? — вступился я…

Лютаев сейчас всеми мыслями был не здесь. Он даже стоял, прожигая дыру в двери, думая лишь о том, что там, в неизвестном городе, все это дерьмо с глянцевых страниц может прочитать Юля.

Я физически ощущал, как его душа трещит старым зеркалом, до сих пор хранящим её лицо, голос, тепло касаний. Больно… Больно выносить свою любовь из пекла, больно не иметь возможности укрыть от всех бед, больно просто не знать, где она и с кем…

А я знал.

В груди что-то треснуло, раскололось, отпуская в свободное плаванье все меры предосторожности. Эти долгие недели я был посредником их любви. Я приносил Никите фотографии, я контролировал, чтобы приставленная охрана случайно не выдала геопозицию… Потому что знал своего друга. Он смиренно ждет, но ровно до того момента, пока ей ничего не угрожает. А недавний визит Петухова в наш офис стал этим самым поводом.

Этот придурок совсем берега попутал! После похищения Кристины, после того трусливого выстрела мне в спину он набрался наглости и заявился в наш офис! И если бы не Лютаев, я бы убил его! Но Никита взял на себя ответственность и послал Петухова…

— Подожди, Киса, — я поднялся, маякнул Князеву, и тот, как поставленный на паузу магнитофон, вновь вернулся к рассказу о своем мужественном сопротивлении, когда София пыталась перерезать ему горло за невымытую посуду.

Чудик. Нет, влюбленный чудик.

Кристина было схватила меня за руку и разжала пальцы, лишь когда поняла, что я хочу сделать.

— Никит, идём, — хлопнул друга по плечу и вытолкнул в коридор.

В кармане лежал билет на самолет, документы и ключи от машины.

— Что, Савин?

— Спускайся и садись в свою машину, — скомандовал я, прекрасно понимая, что друг поймёт все без слов. — Я провожу тебя до развилки на аэропорт, там обменяемся тачками, и я покружу по городу, пока самолет не взлетит. Вот адрес, вот документы и деньги, чтобы ты с картой не спалился. У тебя есть сутки, Лютаев… За Петуховым мы проследим, не переживай. Тебе нужно поговорить с Юлькой.

— Савин, а ты, влюблённый, мне даже начинаешь нравиться. И на твою Кису я уже почти не сержусь, — протянул Лютаев, хотя сейчас все, чего ему хотелось — свалить отсюда поскорее.

И все было именно так, не раздайся за нашими спинами слабый хриплый голос. Его мы узнали сразу, но еще пару мгновений переглядывались, без слов пытаясь договориться, что с этим дальше делать.

— Ба… Никак, отцовские чувства проснулись, господин Румянцев? — я не мог остановить себя, не мог заставить не язвить и не винить Румянцева за все, через что пришлось пройти Кристине.

— Савин, ты же знаешь, что я ничего…

— Не знал, — закончил я и хлопнул Никиту по плечу, намекая, что тому пора сваливать. — Слышали мы это уже.

Румянцев стоял при полном параде. Черный костюм, туго повязанный галстук, в руках огромная корзина цветов и крошечный потрёпанный фотоальбом. От крепкого сильного мужчины словно не осталось и следа. Он нервно перекатывался с пяток на носки, с опаской озирался по сторонам, удивленно рассматривая ещё пустые палаты.

— Разве Кристина не должна быть в больнице? — он сделал вид, что не слышал моего едкого замечания.

— Кристина там, где это безопасно для неё. Ты хоть знаешь, что сделал твой дружок? — я было рванул к нему, но Лютаев вдруг вернулся, попутно ударил в дверь палаты, и через мгновение в коридор вышел Князев. Друзья оттеснили меня к стене, а сами встали перед Румянцевым.

— Я хочу увидеть дочь!

— А хочет ли дочь видеть тебя? — зашипел я, приглушая громкость голоса, только бы она не услышала. — Кстати… А ведь ты её видел, но смотрел как на бестелесное приведение, как на одну из официанток, с которыми даже необязательно здороваться. Румянцев, забирай свой веник и вали домой… Там у тебя тоже дочь есть.

— Я никуда не уйду!

— Уйдёшь, потому что за тобой хвост, банкир ты недоделанный. Ты думаешь, Петухов вас не контролирует? Да он уже почти сорок лет на твоей шее. Знает, где ты ешь, с кем спишь, у кого деньги воруешь. Ты уйдешь, если не хочешь подвергать её опасности, если её и так непростая жизнь хоть что-то значит для тебя… Уйдёшь!

— Я могу чем-то помочь? — шепнул Румянце, и его лицо снова стало походить на перезрелый томат.

— Ты можешь сдать своего зама, чтобы Софию Князеву больше не прессовали генерал и его верные прислужники. Давай, Румянцев, покажи, что твоё слово поистине чего-то стоит! Избавь девочку от преследования за дело, к которому она не имеет никакого отношения. — Я был так зол, что едва успел вовремя врубить мозг, чтобы выкрутить эту внезапную встречу в нашу пользу.

— Идём, Румянцев, поговорим, — Князев оттолкнул его от дверей палаты.

— Спускайся в машину, Никит, я скоро…

Я вошёл в палату и тут же напоролся на перепуганные глаза Кристины. Она укрылась простыней, прижавшись к Соне всем телом.

— Это ОН…?

— Если хочешь, я его верну…