*Кристина*
Голова была чугунная… Каждый звук отдавался болезненной вспышкой, и наступало мгновение вакуума. Мозг отказывался работать, как бы я ни пыталась встряхнуть себя.
Чувствовала лишь лютый холод, ползущий по обнаженным ногам. Пятки упирались во что-то холодное, сухое и острое, щиколотки сдавливала колючая веревка. Руки тоже не слушались, пальцами ощутила пластиковый хомут, опутавший запястья.
Попалась…
Но как?
Как бы я ни заставляла себя вспомнить, в голове происходила каша из оборванных картинок, как в комиксе.
— Думала, я тебя не найду? — мужская тень, некогда воплощающая в себе самый жуткий кошмар и одновременно любовь всей моей жизни, скользила по стенам. — Нашёл… Потому что люблю! Люблю так, что готов убить!
Люблю…
Какое сложное слово, под ним миллион эмоций. Основы этого чувства нам закладывают в детстве. Дают базу, на которую мы достраиваем фундамент, возводим стены и спустя много лет с открытым сердцем говорим: «Я тебя люблю…».
Моей базой был Петухов. И его извращенное «люблю» много лет служило эталоном, пока я не поняла, что все не так.
Не любил он меня, а я никогда не любила его. Я боялась! Боялась плохо сыграть, разочаровать, разозлить. Да я на все была готова, лишь бы меня не возвращали в тот подвал, лишь бы не крали солнце, голубое небо, свежий ветер и возможность гулять по пустому парку.
И он никогда не любил меня… Он любил ощущение принадлежности. Считал меня своим трофеем, вещью, собственностью. Когда любят, не делают больно, когда любят, не рвут сердце на части. Когда любят, не уничтожают человека по крупицам…
Вдруг тень материализовалась… Петухов выплыл из темноты, утыкаясь дулом пистолета мне в затылок. Я перестала дышать, перестала думать, жить, я просто смотрела на дверь, впервые рассчитывая на кого-то кроме себя.
На кончике языка тлело: СА-ВИН…
Из глаз выкатились жалкие слезы поражения. Ведь именно сейчас я поняла, что если любовь и есть, то она другая… Когда любишь — ждешь того самого до последнего вздоха. Рассчитываешь, что принц спасет тебя из любого адова пламени. И уже не до презрения к самой себе за неспособность и слабость.
Быть может, это любовь?
Тонкая нить надежды, лежащая на шее холодным жемчугом.
Петухов будто мысли мои прочитал, достал из кармана нож и, скользя холодным лезвием по коже, повторил изгиб уродливого шрама, поднялся к шее и разрезал ожерелье, рассыпая жемчужинки по бетонному полу.
— Ты же была такой послушной девочкой, Кристина. Всё, что от тебя требовалось — найти и выкрасть документы у Савина! Так что же случилось? Что?
Петухов хрипло рассмеялся, медленно убрал нож, и вдруг в темноте сверкнула знакомая металлическая пряжка. Попыталась повернуть голову, за что получила обжигающий удар.
Хотелось выть от боли! Но тело вдруг заглушило этот порыв. Нет, не дождётся…
Я не могла его видеть, ощущала движение, шорох, скольжение кожаного ремня по моим обнаженным плечам, а ещё смертельный упор холодного дула в затылок. Но ствол не так пугал… Это быстрое избавление, а вот ремень…
В голове слышались до боли знакомые фантомные стежки… Так хлещут необъезженных жеребчиков, непокорных бычков и прочий скот, на котором стоит его клеймо.
Собственность… Я опустила взгляд, рассматривая рваный край шрама, виднеющийся в разодранном вороте трикотажного платья. Вот моё клеймо…
— Что случилось с моей милой послушной кошечкой? Где та испуганная девчонка, боготворившая меня? Почему вместо преданности в твоих глазах я вижу ненависть? — сухая ладонь легла на мою шею, пальцы в привычном жесте легли на вибрирующую артерию и слегка надавили. — А мне это не нравится, Киса. И ведь все могло быть иначе. Но ты сама виновата… Думаешь, Савин найдёт тебя? Нет… Да и не станет. Кому нужна такая, как ты? Возомнила себя нормальной бабой? Нет, Кристина… Я слишком долго тебя уродовал, стирал женское, уничтожал сопротивление, чтобы вот так подарить другому. Ты моя!
Он всегда так делал… Показывал, что моё тело, душа и жизнь полностью подчинены его воле!
А всё началось ещё там… В далёком детстве, когда маленькая девочка оказалась ненужной, лишней и переданной в руки бездушной государственной системе.
Помню желтые стены интерната, крошечную комнату на три кровати, коричневое пятно в углу над окном и рассохшуюся раму со скрипучей форточкой…
И я тогда впервые поняла: за всё в этой жизни нужно платить! За сочные мандарины, за отпуск на берегу моря, за возможность учиться в самом лучшем вузе, за чистую и теплую квартиру и красивые тряпки с кричащими лейблами мировых брендов.
И, кажется, расплата пришла именно сейчас! По коже гулял мороз, искала внутренний страх, но проблема в том, что я уже почти через все прошла. И бояться мне нечего… Почти.
Вдруг перед глазами всплыл образ Савина. Его красивое лицо, живой взгляд, сильные руки и горячие ладони, способные унять любую боль. Услышала его низкий голос… Такой спокойный, ровный, дарящий надежду, что из любого тупика найдётся выход.
Всего пара недель, и этот мужчина стал центром моей вселенной. Он сделал то, чего я боялась, чего не хотела и пыталась избежать. Не хотела зависеть, не хотела любить, не могла доверять.
Но он все сломал, скомкал, перекроил мою жизнь начисто, и вот теперь я могу думать только о нем.
Мне страшно его потерять! Страшно не проснуться утром и не услышать его тихое сопение, не ощутить жар кожи, не вдохнуть густой мужской запах, полный свободы морского бриза.
А что, если он и правда не найдёт? А что, если не станет искать? Ну, кто я ему? Воровка? Прислужница лютого врага? Девушка, рассорившая его с лучшими друзьями? Решила, что имею право на семью? Глупо закрывала глаза на кровавые руки Румянцева, лелеяла надежду однажды услышать «доча», а в ответ произнести «папа»…
Идиотка!
Меня встряхнули, выбрасывая из воспоминаний, а над ухом захрипел до боли знакомый голос:
— Я вложил в тебя столько сил, души, денег… А ты… — его дыхание обожгло шею. — Ты предала меня, Кристина. Он не придет… А если и придет, то увидит бездыханное тело. Ты просто кошка, забывшая дорогу домой… А такая мне больше не нужна.
И тут по комнате пронёсся уже знакомый мне свист кожаного ремня…
Зажмурилась, уже прекрасно зная, что будет дальше… Вот только боли не последовало, вместо этого прокатился раскат грохота.
Глухой удар, жалобный скулёж, смешанный с грудным хрипом и стонами, а после мне под ноги упал пистолет. Тот самый, что впивался в мой висок ещё пару мгновений назад.
Боялась шевелиться… Медленно повернула голову в сторону дверей, на которые смотрела все это время. На пороге стоял… Савин.
Я бы вскочила, но мои ноги были привязаны к ножкам стула! Смотрела на него, как на единственное спасение. Вот только от знакомого мне Савина ничего не осталось.
Он полыхал от ярости, мощная грудная клетка ходуном ходила, на шее набухли вены, пульс шкалил, лупя по вискам. А глаза… Тёплая зелень превратилась в опасную поглощающую тину.
Это был другой мужчина… Не тот, кто доводил до исступления своими поцелуями, не тот, чей шепот дурманил похлеще ведьминского варева.
Это был зверь, все это время спавший в глубине темной пещеры. И с ним я не была знакома…
— Женя! — мне хотелось рыдать, кричать, молить о помощи, но изо рта не вырвалось ни единого звука.
— Ненавижу ночных гостей, — спокойствие его голоса было острее заточки. Он царапал, оставляя шрамы, рассыпал тихую угрозу, за которой всегда следует расправа. — У вас хобби такое — вваливаться в мой дом?
Я обернулась, не понимая, почему он называет это темное сырое помещение своим домом. Ни окон, ни дверей, сквозь щели между бетонных плит врывался сквозняк, поднимая мелкую строительную пыль в воздух, как густой послегрозовой туман.
— Не молчи, ублюдок, — зарычал Савин, быстро приближаясь к Петухову. Он навис над ним, рассыпая во все стороны искры ярости. Все его тело дрожало, вибрировало, от этих волн душно и страшно становилось даже мне!
Не было в нем больше умиротворения мирового океана. Он не походил на скучного чопорного офисного клерка, коим я его нарекла, изучая досье. От идеального образа не осталось и следа. Светло-голубая рубашка была распахнута, открывая красную вибрирующую шею. Кадык дергался, словно в гортани удерживался звериный крик.
Савин кружил над Петуховым хищной птицей. Красивые полные губы искривились в кровожадном оскале. Он изредка бросал на меня быстрые взгляды. Смотрел на руки, на красный след от ремня на колене, на связанные ноги и отчего-то зудящие ступни. А ещё он поглядывал на часы…
Петухов понял, что Савин чего-то ждёт, раз он до сих пор дышит. Медленно поднялся с колен, вытирая кровь с губ, и захрипел, впиваясь в меня своим звериным взглядом:
— Ну что, Кристина… Кажется, твой новый хозяин пришёл забрать свою куклу? Променяла старого волка на молодого щенка? Теперь для него начнёшь красть, врать, шпионить… И спать с каждым, на которого он укажет?
И этого Савин уже вынести не мог…
Его рука взмыла воздух, нанося сокрушительный удар в грудь Петухова. Я будто услышала хруст костей, истошный хрип, судорожные попытки вдохнуть!
Удар…. Ещё дар… Ещё удар…
Его руки ходили так четко, словно перед ним висела боксерская груша. Удары поставленные, сильные, почти убийственные… Как только Петухов поднимал голову, пытаясь сделать глоток воздуха, Женя снова бил, лишая его этой привилегии.
Видела, как он смотрит в искаженное болью лицо Петухова, словно пытается запомнить его, как знамя ненависти. Как повод убить…
Петухов рухнул и начал пятиться к стене, неловко перебирая ногами, как побитый паучок. Он полз ко мне спиной, и чем быстрее приближался, тем сильнее меня душило отвращение, а глотку стягивало рвотными позывами.
Пялилась на седую макушку, на морщинистые руки, утопающие в пыли, на сверкающие осколки битого стекла, от чего по его пальцам заструилась кровь. И вдруг я поняла, отчего печет мои ступни. Он поставил меня на стекло… Чтобы не смела сбежать.
— Привет, милая, — вдруг раздалось над ухом, обжигающее тепло проскользило по шее. Женя отстранился, дунул на непокорную прядь волос, прилипшую к щеке, а после прижался губами…
Я вздрогнула от разительной перемены. Лютый зверь снова отступил, возвращая мне моего САВИНА! Спокойного и немного самоуверенного пижона.
Петухов закашлялся, вновь привлекая к себе внимание, а когда Савин развернулся, тот и вовсе ускорился, спеша прижаться спиной к стене. Полз так быстро, что из кармана его дорогих брюк выпал нож, и вдруг Савин расхохотался.
Волны его смеха растеклись по подвалу пульсирующим ультразвуком. И стало так тепло…
— Эх ты, животновод хренов, — рыкнул Женя и на мгновение обернулся, скользя взглядом по моему шраму на груди.
А дальше… Дальше его ничего не могло остановить. Он рванул рубаху Эдика, прижал острие и с дотошной точностью перенес рисунок моего шрама на его покрытую седой порослью грудь.
Эдик взвыл, вскинул руки, пытаясь остановить Женю, но это было невозможно! Савин скрутил его и не отпускал до тех пор, пока последняя кровавая загогулина не отметилась на его дряхлом теле.
И отвлекся Савин, лишь когда брякнул его телефон. Он медленно осмотрел своё творение, сравнив с оригиналом, после поднялся, размял плечи и прочитал пришедшее сообщение.
На лице не дернулась ни одна мышца, он качнулся на пятках и вдруг снова присел на корточки. Прижал лезвие ножа к рубахе Петухова, брезгливо стер кровь и медленно, с явным наслаждением убрал его как ценный трофей в свой карман.
— А теперь слушай меня, придурок… Старые вожаки часто уходят в лес, чтобы не стать добычей молодой поросли. Но это не единственная причина, они так пытаются сохранить своё достоинство, чтобы никто не видел, как они скулят от слабости и стонут от боли, подыхая в темной пещере. Но ты профукал вспышку, потерял чуйку… Ты забыл, что стар? Решил, что, питаясь кровью молодых любовниц, протянешь до сотни? Обложился компроматом против конкурентов и думаешь, что в безопасности? Но нет… Я заставлю тебя заплатить за всё. Ты будешь подыхать прилюдно, в свете софитов и гомоне фотовспышек. Твоя рожа будет на первых полосах, твоё имя будет утоплено в дерьме… А дальше… Дальше твои конкуренты раздербанят империю по кусочкам, по частичкам, не оставив и пылинки, напоминающей о некогда грозном Петухове. Те, кто был твоими ручными псами, станут мне опорой, моим оружием, моими псами! А то, чем ты держал их у ноги, станет моим оружием против тебя.
— Савин, ты бредишь? — гаркнул Эдик, вот только он уже не мог никого напугать, потому что в глазах его полыхал страх. — Ты остановил стройку, в моем офисе работает СК, но я открою секрет — у тебя ничего не выйдет! Через пару месяцев я отряхнусь от проблем, и тогда ты пожалеешь обо всем. Я щелкну пальцами, и твой папаша окажется на нарах быстрее, чем ты ещё раз оприходовать эту шлюху успеешь.
Сомнений, что Петухов говорит обо мне, не было ни у меня, ни у Жени.
И реакция настигла старика мгновенно… Савин схватил его за глотку, впился пальцами, останавливая функцию артерий. Он упивался этой властью, вбирал панику Петухова, словно давно мечтал об этом.
— Не надейся, не стану тебя убивать. Я буду смотреть, как вы грызетесь, как валите друг друга в суде, борясь за возможность не сдохнуть на нарах! Ты, генерал Прокофьев, Конопко, Румянцев, Лютаев… Вы все поплатитесь за все, что делали! Малинину только повезло, да? — Женя расхохотался и ослабил хват, когда лицо Петухова стало синее морской глади. — Ты забудешь о Кристине, а если на суде скажешь хоть слово, если ты попробуешь втянуть её в болото, вот тогда я с легкостью убью тебя!
— Савин. Ты что, влюбился? — хрипло рассмеялся Петухов. — Тебя не тронули угрозы в адрес отца, но за шлюху беспородную ты готов выйти с войной на меня?
— Шлюха, Петухов, это ты… Мало тебя Роднин ломал, мало он дурь из тебя выбивал, зато ты шифровался хорошо. Все у старика оттяпал… Но мы не жадные и не бедные. А теперь снова слушай… Там, за стенами этого дома, тебя ждет пресса. Я слил им часть твоей гнилой натуры, и они жаждут подробностей. Неприятно? А то ж… Придется объясняться за откровенные фото и видео твоих любовниц, а особенно их заинтересовала трагическая смерть одной из них. Кажется, она была беременна? Я и то нашел, включая результаты анализов и оригинал медицинской карты до того, как ты внес туда правки.
Петухов захрипел и попытался встать, но Савин резко ребром ладони ударил его по шее, напоминая, что сила здесь — он!
— Это только начало! Если ты решишь открыть пасть, я вывалю всё! Переписки, контакты, видео с ваших вечеринок. Это будет бомба! В скандале увязнут даже те, кто может тебе помочь. Твои друзья и партнеры превратятся во врагов, собственно, они от тебя и избавятся. Мне даже руки не придется марать! А твои дети, твоя жена… Они забудут о тебе. Их лиц ты не увидишь в суде, они не будут носить передачки с теплыми свитерами и домашними пирожками. Я лишу тебя всего, при этом не убив.
— Сукин сын…
— Петухов, ты правда думаешь, что я настолько глуп, что взломал твою базу и оставил следы? Я уже три года самым вредоносным вирусом живу в вашей системе, в твоем телефоне, в телефонах твоих друзей, сотрудников и детей. Я знаю всё! Про аллергию у Марка, про аборт твоей старшей дочери, про вашу с Румянцевым сделку… Я три года собирал коллекцию гнилья человеческого, нашедшего воплощение в тебе одном.
Петухов распахнул глаза… И таким я его не видела никогда. Он превратился в сухонького старичка, дрожащего, слабого, уничтоженного.
Но это было неинтересно.
Мной завладел Савин. Его жесткая поставленная речь, его сдержанная мимика, полыхающий взгляд, неимоверная сила, прущая нескончаемой пульсацией энергетики. Он подавлял, не применяя силы физической. Достаточно было пары слов и острого взгляда, чтобы Петухов понял — он в ловушке…
— Я сотру твоё имя с лица земли. Но решение все равно за тобой. Я отпускаю тебя побороться. Люблю интересных врагов… Но есть условие. Если с Кристины упадет хоть волосок, если твои питбули будут следить, кружить и угрожать, я плюну на нашу с тобой партию, раздавлю, как клопа! Ясно?
Эдик даже отвечать не стал, ведь молчание — лучшее подтверждение проигрыша.
Савин поднялся, размял плечи, словно до этого на них грузом лежала тяжеленная плита. А после смело развернулся к Петухову спиной…
— Идём, милая, — Женя достал нож Петухова, разрезал веревку, после — пластиковый жгут на щиколотках и перевалил меня себе на плечо. — Развлекайся, Петухов…
Я обнимала его за шею, прижималась губами, ощущая, как печет наставленный вслед нам ствол. Рука Петухова дрожала, он пытался унять панику и убрать самого могущественного врага, целясь ему в спину.
— Петухов, это не поможет! — рассмеялся Савин и свернул за угол, а следом прозвучал глухой выстрел, и в бетонную колонну подпорки вонзилась пуля, рассыпая пыль и осколки.
Я выдохнула и заскулила, еще крепче обняв Женю. И вдруг меня накрыло, я начала говорить, не контролируя поток слов:
— Я ни с кем не спала… Женя, ты слышишь? Я ни с кем не спала!
— Знаю, милая. Для тебя всё закончилось, — он ласково прошелся по спине, согревая ледяную кожу.
— А для тебя?
— А я ещё поиграю…