Всю дорогу до дома Кристина молчала. Жалась к моему плечу, не отпускала руки, не произнося ни единого слова. Она тяжело вздыхала, вновь и вновь поднося к лицу фотографию своей мамы. И всё это потому, что она единственная, в ком не было сомнений. Мама её не бросила, не оставила на пороге детского дома, и совсем не она поджигала дачный домик. И ирония судьбы оказалась слишком суровой — единственный человек, к которому можно испытывать безусловное доверие, остался лишь на снимках.
— А что если… Если Румянцев ни при чем? — произнесла Кристина, когда мы уже ехали по трассе в сторону дома.
Началось… Я ждал этого отката. Был уверен, что после глубокого погружения в прошлое Кристина начнёт сомневаться. И она имеет на это право! Ей нужен отец, ей нужен любой человек со схожим кодом ДНК, чтобы не ощущать себя отбросом общества, сорняком, выросшим посреди ароматного розария. Ей нужны корни…
— А в чем он виноват? — я открыл окно, впуская прохладу наступившего вечера. — Для тебя, Киса, он и правда ни в чем не виноват. Но для Лютаева и Князева так не покажется.
Кристина дернулась, словно получила от меня звонкую пощёчину, прижала ладонь к губам, останавливая рвущийся вой.
Она всё верно поняла… Спасти биологического отца Кристины — предать своих друзей. Предать идею, цель и четко выверенный план.
Жалости к Румянцеву я не испытываю от слова совсем, совесть моя не вопит и не подталкивает к опрометчивым решениям. Но как только Кристина поднимает глаза, у меня сердце в пятки уходит…
Я никогда её не пойму. У меня была семья, у меня был дом. И что в итоге? Я Кристине даже говорить про нашу ссору с отцом не собираюсь, потому что в её глазах буду выглядеть зажравшимся придурком… А быть может, так оно и есть?
— Савин, что ты молчишь? — Киса схватила меня и вновь прижалась щекой к моему плечу.
— Кристина, ты не понимаешь, о чем просишь. Жалеешь Румянцева? А хочешь, я расскажу, скольких конкурентов он разорил? Или, может, рассказать, чьих рук дело авария, в которой погибли матери Лютаева и Князева? А может, рассказать про твою сестру, которую Румянцев собственноручно подложил под Петухова? Он больше не тот романтичный Андрейка из рассказов твоей тётки! Мы ничего не знаем о двух годах до детского дома! — я приложил всю силу, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри все мои демоны лупили друг другу морды в кровь.
— Отвези меня домой! — голос Кристины потерял звук, силу и цвет. Больно, но руки не отняла, продолжая жаться ко мне.
— Кристина, ты должна мне довериться, — я дернул её руку, заставляя поднять голову. — Это уже не просьба. Единственное, о чем я тебя прошу — не лезть в бутылку и не предпринимать ничего, не согласовав со мной. Я подумаю, что можно сделать, а ты решишь — хочешь ли познакомиться с отцом…
Вместо ответа Кристина кивнула, впервые воздержавшись от споров. В ней словно что-то перегорело, отщелкнулось, и уже обратно никогда не вернется.
— Держи, — я чуть отстранил её в сторону, перекинул руку на заднее сиденье и пошарил в спортивной сумке, вытаскивая довольно увесистый альбом.
— Жень, ты что, украл его? — Кристина взвизгнула и прижала к груди бархатный фотоальбом.
— Украл, — я рассмеялся и быстро поцеловал её в кончик носа.
— Значит, не одна я воровка?
— Ты же обещала стать моей женой, а муж и жена, как известно, одна сатана.
— А ведь я могу передумать, Савин, — она прищурилась, пытаясь сыграть веселье, но глаза были грустные-грустные.
— Тогда придётся украсть и жену…
Если сначала я хотел взять на бой и Кристину, то после этого разговора передумал. Пусть посидит дома, погорюет в одиночестве, выплеснет эмоции, потому что при посторонних она этого делать не умеет.
Уезжал в клуб с тяжелым сердцем… Кристина рухнула в кровать, обложившись фотографиями, и вырубилась ещё до того, как я стянул с неё кроссовки. Игнорируя орущий телефон, присел рядом. И как последний идиот и переполненный романтикой пацан рассматривал Кристину, словно и не видел её до этого.
Она казалась нежным крошечным котенком. Такая беззащитная, хрупкая… Бледная полупрозрачная кожа, заострившиеся черты лица, нервно подёргивающиеся бантики губ и слёзы… Кристина плакала даже во сне.
И это рвало мое сердце на мелкие ленточки.
Её попытка отвоевать своего отца, которого она и не знает вовсе, убила меня. Раздавленная игрой взрослых дядек девчонка оказалась куда смелее и упорнее, чем эти самые дяди…
И если я опущусь до их уровня, мне этого Кристина не простит никогда.
Проще говоря, она загнала меня в тиски. Выберу её — потеряю друзей, выберу друзей — мой дом опустеет быстрее, чем я придумаю новый план.
А ещё есть внутренние тиски — неужели она та, ради которой я всерьез подумываю бросить своих братьев? Мы не ругались, когда делили бизнес, не разбежались, когда каждый из нас взлетел и уже не нуждался в поддержке и опоре. И что? Теперь поругаемся из-за женщин?
Лютаеву нужно задавить Петухова, чтобы защитить свою жену. Жена Князева сидит в СИЗО, и он готов пожертвовать любым, чтобы вернуть её домой. Готов ли я подставить всех их, чтобы сохранить жизнь Румянцеву?
Нет…
Но Кристина об этом никогда не узнает.
Я летел в сторону клуба на автомате. Не замечал светофоров, не слышал телефона, просто смотрел на горизонт, за которым медленно таяло рыжее солнце. Его радиационный алый свет расползался над макушками деревьев, окрашивал голубое небо, пышные облака. И за полчаса я настолько накрутил себя раздумьями, что вбежал в приёмную в полностью боевом расположении духа.
Как и думал, Лютяев и Князев сидели в кабинете и гоняли открытую бутылку по глянцу стеклянного стола.
— Явился? — хмыкнул Игорь, вскинув на меня серые безжизненные глаза. — Смотри на него, Лютаев… Я же говорил! Он сейчас нам песни будет петь про Румянцева…
Князев вскочил, рубанул рукой в воздухе, сбивая бутылку со стола.
— Ну, давай, Савин, начинай, — Никита усмехнулся, пряча за улыбкой лютую ярость, впервые направленную на меня. — Планы меняются? Мы выводим из-под огня Румянцева?
— Ты не посмеешь, — перебил меня Князев, не дав произнести ни слова. — Просто помни, что Сонька в СИЗО, а Юлька под чужим именем слоняется по стране и трясется от страха и озирается по сторонам.
— А ты, Князев, думаешь, у меня амнезия? Это я Юльке делал документы, я лично сопровождал её до границы области! Это я собрал всех адвокатов этой страны и напряг все связи, чтобы с Сони пылинки в СИЗО сдували, — захрипел я, падая в кресло.
— Савин, если ты спрыгнешь, если подставишь нас, если загубишь наш план, я… — Князев навис надо мной, но договорить не смог, потому что ответа он и сам не знал.
Убить? Не сможет… Мы через слишком многое прошли вместе, чтобы считаться просто друзьями. Побить? Так я живучий, залижу раны, сращу кости и буду дальше бесить его своей улыбкой. Перестанет говорить? Плохо, потому что без его бандитского романтизма будет скучно, но зато наши женщины будут целы и счастливы.
Но пугали меня не угрозы Князева, пугало меня молчание Лютаева. Никита покраснел, желваки вибрировали со страшной силой, он смотрел на меня, как не смотрел никогда. В его взгляде было ядовитое разочарование, сплетающееся с желанием оправдать меня.
— Я ещё ничего не сделал! — рыкнул я, после чего Никита выдохнул, а Князев зашипел, стискивая руки вокруг моей шеи. — Игорь, прижмись, а то в глазах от тебя рябит.
— Да пошёл ты! — Князев схватил куртку и рванул к двери, но притормозил на пороге. — Румянцев лично планировал крушение вертолета. И если ты заставишь меня простить этого урода, то я сделаю это. Вот только уважать тебя, Савин, перестану…
А после Князев бахнул дверью, и ещё долго слышались глухие шаги по коридору.
— Ты тоже уважать перестанешь? — усмехнулся я, переводя взгляд на Никиту.
— Давай проясним ситуацию? — Никита подошёл к бару, отхлебнул из горла и долго молчал, стоя ко мне спиной. — Мы оказались в ситуации, когда без жертв не получится выиграть. Я должен пожертвовать отцом, который к смерти матери не имеет отношения, но имеет отношение к краже Юлькиного наследства. Князев должен пожертвовать Соней, её сыном, своим отцом, каким бы он ублюдком не был. А ты? Чем пожертвуешь ты?
Мы оба знали ответ на этот вопрос, только лично я произнести вслух этого не мог.
— А… Понял, — он рассмеялся, а после тоже сдернул куртку со спинки своего кресла и тоже двинул к выходу. — Ты пожертвуешь друзьями…