Я закружилась по кухне, чувствуя знакомый взгляд. Что-что, а смотреть умеют. Пронзают душу насквозь, копошатся там, порядки свои наводят, рыщут, секреты изучают.
Вот и под взглядом матери Савина мне как-то зябко.
— Тогда я сварю кофе? Это-то ты мне доверишь? — Галина Дмитриевна выдержала пару секунд, а после схватилась за чашки и включила кофемашину. — Заодно и познакомимся. Расскажи мне о себе. Где училась? Кто твои родители? Чем занимаешься?
Этот набор вопросов буквально выбил меня из колеи… Я еле проглотила хохот, представляя, сколько морщин появится на её холеном лице, расскажи я ей чистую правду.
Училась на журналиста, честно училась. Первый курс от звонка до звонка, все сессии на отлично, ни единого прогула, а лекции от зубов отскакивали. А после тоже училась, но другому… Лазила в форточки, таскала кошельки, бегала кросс по двадцать километров и взбиралась по деревьям, как обезьянка.
Про родителей и то, чем я занимаюсь, таким вот чопорным мамочкам лучше не рассказывать. А значит, придётся врать…
— Училась я на журналиста, но по профессии никогда не работала. Оказалось, что у меня талант управлять информацией. Два года жила в Италии, объехала Африку, участвовала в гуманитарных миссиях, помогала в Красном кресте, — на одном дыхании выпалила я чистую, но тщательно отобранную правду.
— Боже, деточка, ты мне нравишься все больше и больше, — я так увлеклась соусом из авокадо и томатов, что не заметила вытянувшееся лицо Галины Дмитриевны. — Но судя по тому, что ты опустила вопрос о родителях, то туда лезть мне не следует. Да?
Боже, какая мудрая женщина… И ведь не спросит, закроет эту тему под амбарный замок, правда, вместе с вопросами про родителей там будет заперто и доверие. А этого я почему-то не хотела… Желание выслужиться, оказаться лучшей из лучших взорвалось внутри дозой адреналина.
— А у меня нет родителей, я из детского дома, Галина Дмитриевна. В нашем загородном доме случился пожар, унесший всех моих родных, — я бросила на противень кусочки багета, сбрызнула оливковым маслом, отправила в духовой шкаф и только тогда повернулась.
Савина даже не дышала, на её лице не оказалось отвращения, брезгливости, там был настоящий человеческий ужас. Но слабость длилась недолго, она нежно опустила ладонь мне на плечо, сохраняя дистанцию первого знакомства, и этого было более чем достаточно для поддержки.
— Пожар — это ужасно!
Галина Дмитриевна передала мне чашку кофе, потом вцепилась и в свою, чтобы скрыть дрожь в руках, но её шикарное кольцо на безымянном пальце так неистово билось о фарфор, правда, женщина и вовсе этого не замечала. Она смотрела в одну точку, будто переживала какое-то давнее происшествие, всплывшее после моего рассказа. И стало ясно, что нам сейчас обеим нужна пауза.
Так оно и получилось… Я накрывала на стол, Галина Дмитриевна терпеливо выдерживала роль гостьи, только исподтишка поправив столовые приборы и льняные салфетки с милым рисунком оливы.
И лишь когда тарелка с завтраком, способным посоревноваться с именитым шеф-поваром, оказалась перед ней, женщина широко и искренне улыбнулась, а после и одобрительно закивала.
— Мы тогда жили в старом академическом посёлке, — вдруг заговорила Савина, продолжая нарезать омлет на мелкие кусочки. — Мой папа, Женькин дедушка, был учёным, всю жизнь проработал в закрытом городке недалеко отсюда, а на пенсии ему выделили там дом. Сейчас, глядя на сына, я уже и не верю собственным воспоминаниям, но Женечка был болезненным с самого детства. Его мучили бронхиты, аллергии, приступы удушья, и спасение мы нашли на даче. Двадцать соток земли и деревянный дом, окруженный высокими елями. Мы прожили там пять лет, кажется, — Галина Дмитриевна не выдержала и отставила тарелку, погружаясь в воспоминания.
Приборы положила и я, вдруг ощутив внутреннюю тревогу, порождавшую какие-то мутные картинки в памяти.
— Пока там не случилась вереница жутких пожаров. Ну что говорить? Старые дачные домики, ещё не все подключили газ, многие так и топились печами. Сначала сгорел дом наших друзей Родниных, там погибла почти вся семья…
Савина так глубоко провалилась в воспоминания, что не замечала, как я медленно умираю. Казалось, что может быть хуже правды, что на меня свалилась? Хуже может быть лишь бесконечное напоминание о ней… А приехав в этот город, я словно в тоннель в прошлое провалилась. И выбраться из него просто невозможно. Замкнутый круг… Каждый новый знакомый оказывается крошечным пазлом, и я вновь и вновь вынуждена проживать то, чего даже не помню.
— А через два года случился пожар в доме Романовского, там погиб отец Андрея и его маленькая дочь, — с горечью произнесла Галина Дмитриевна и опустила голову. — Это стало последней каплей, мы собрали вещи и больше там не появлялись.
Это откровение стало последней каплей. Что это за город, где все дорожки ведут ко мне? Кого бы я ни встречала, все завязаны или на Петухове, или на Роднине. Сильные, богатые, влиятельные…
Так что же они не смогли сберечь малышку? Почему их силы не хватило, чтобы защитить её? И почему маленькую девочку Кристину никто и никогда не искал? Где их гребаная сила? Где их мужество? И почему в ней, в этой крошечной перепуганной девчонке, силы оказалось куда больше, чтобы не сдохнуть, чем у тех, кто гордо зовёт себя мужчинами?
Вот вопросы, на которые уже никогда не ответят. Вот что меня мучит все это время. Но Галина Дмитриевна ненароком ответила на один из них.
«Во втором пожаре погиб отец Андрея Романовского и его маленькая дочка…»
Значит, Романовский считает, что я умерла?
— Прости меня, Кристина! — всплеснула руками Савина, а по щекам растекся румянец смущения. Женщина пересела на соседний стул и сжала мои ладони. — Обычно я тактичнее, а сегодня что-то на меня нашло. Прости, что подняла эту тему.
— Вы же не специально?
Я всё никак не могла разгадать Савину. Пыталась понять, что кроется за её дружелюбием и открытостью. Быть может, она так меня прощупывает? Пытается залезть под кожу и выпытать самые черные тайны?
Куда делись чопорность, холодная дистанция и сухость голоса? Откуда это слезливое понимание, искреннее раскаяние и желание понять?
Но внезапно женщина сделала совершенно невообразимое… Она обняла меня, прижала к своей груди, укутывая теплом и густой материнской энергетикой. И я не сопротивлялась… Ощущала, как колотится её сердце, чувствовала скольжение теплых ладоней по спине, слышала, как она тихо растягивает: «Тш-ш-ш-ш-ш…».
И тело откликнулось. Закрыла глаза, вбирая это странное и новое ощущение. Я бывала в мужских объятиях, но ещё ни одна женщина не обнимала меня вот так. Искренне, от души, делясь материнским теплом.
Нянечкам нельзя было этого делать. Система построена на том, чтобы ребенок не привыкал к рукам и ласке. Слово «мама» — оно на генном уровне подтягивается к тому, кто готов дарить нежность и заботу. А мы были лишены этого…
— Так, значит, мой сын настроен серьёзно? — вдруг тихо рассмеялась Савина и чуть отклонилась, чтобы посмотреть мне в глаза, а в них вдруг слезы навернулись.
— Ваш сын, Галина Дмитриевна, вообще весьма серьезен. Я первое время даже сомневалась, что он умеет смеяться, — я улыбнулась и тыльной стороной ладони смахнула предательские соленые капли.
— Это да… Женечка всегда был непростым ребенком. Отличник днем, а по вечерам гроза двора. Потом он подался в бокс, и начался мой персональный ад… На вручение золотой медали он явился с огромным фингалом, — расхохоталась Галина Дмитриевна и медленно, аккуратно отстранилась от меня, а после достала телефон. — Вот, смотри…
Она открыла старое фото, на котором Савин гордо сжимал золотую медаль, аттестат, сверкая темно-синим бланшем и прорехой в зубах.
И в этом снимке было все… Человек-контраст. Убийца в ринге и идеал с золотой медалью в жизни. Он и в действительности такой же. Производит впечатление спокойного холеного бизнесмена, а сам уже все про тебя знает и готов убить при любом неверном движении.
— Отец отправил его учиться в Лондон, так тот сбежал через год. Сам выбрал университет, устроился на работу и полностью сепарировался от семьи. Он никогда не хамил, не устраивал истерик, не ругался, он просто взял ответственность за свою жизнь в свои же руки, — в её голосе было столько же боли, сколько и гордости. — Он очень рано стал взрослым, за это я виню себя по сей день.
Сын успешных родителей должен был пойти по стопам семьи. Но Савин выбрал свой путь…
— Женя редко говорит об отце. Они не ладят?
— Ладят? — женщина снова рассмеялась, а после поднялась и прошла к распахнутым дверям террасы. Она опустилась на мягкий пуф, стянула с кухонной столешницы сигареты Савина и закурила. — Они тихие враги. Муж не может простить разбитой мечты о сыне-дипломате, а Жене на это все равно… И мне все равно. Порой нужно выбирать не мужа, а своего ребенка.
— И вы выбрали? — я тоже не могла сидеть на месте и начала убирать со стола, пока кофемашина варила очередную порцию бодрости.
— Андрей у нас нотариус. Четкость, последовательность, преданность закону и собственноручно выстроенным рамкам. И эти рамки стали накладываться на нашу семью. Он сначала запретил Жене заниматься боксом, а когда его карьера пошла в гору, мне следовало осесть дома, как подобало женам успешных мужей. Я уже тогда работала в администрации штатным архитектором и вскоре должна была получить повышение. Вот и встал выбор: муж с его тесными границами или свобода. И я выбрала свободу и для себя, и для Женечки…
А вот ещё одна загадка вселенной. Женщина смогла защитить не только себя, но и своего сына, пожертвовав семьей и, возможно, любовью. А мой отец не смог…
— Я никогда и никому этого не рассказывала, — Галина Дмитриевна приняла из моих рук чашку кофе, а потом подвинулась, приглашая присесть рядом. — Кристина, ты знаешь, а я понимаю своего сына. К тебе как-то поразительно быстро прикипаешь. Аура у тебя теплая и влекущая.
— Вообще-то я рассчитывала на то, что вы холодная стерва, неистово обожающая своего сына, — я расхохоталась и инстинктивно прильнула к женскому плечу. — Я даже представила, как буду вас ненавидеть и дарить гнилые фиалки и просроченный шоколад на каждый праздник.
— О… Не надейся, девочка. Я тогда выбрала сына, и сейчас выберу его. И даже если ты оказалась бы холодной сукой, то я бы все равно улыбалась и выхаживала твои фиалки, а шоколад относила бы своей шибанутой секретарше.
— Галина Дмитриевна… А вы коварная женщина!
— Я просто очень люблю своего сына, — Савина вдруг обняла меня, причем сделала это весьма и весьма обыденно и как-то органично. — Знаешь, а я даже рада, что сегодня свалилась на твою голову, как снег в мае. Когда бы Женька нас познакомил?
— Возможно, в следующей жизни.
— Это точно! Отношения с прошлой пассией я наблюдала исключительно из социальных сетей, — Савина снова достала из кармана телефон, куда-то потыкала, и на экране показалась приторно-сладкая моська блондинки. Огромные глазищи, пышные губищи и титьки размером с «колхозницу».
Я не планировала листать её фото… Но палец случайно смахнул ленту, обновляя батарею однотипных кадров из СПА, ресторанов и белого Мальдивского песка. Я застыла, рассматривая последнее фото, сделанное через лобовое дорогого красного кабриолета… Это было здание клуба!
— Вот сука, — шикнула Савина. — Ты посмотри, только что добавила!
— Галина Дмитриевна, прошу прощения, но мне срочно нужно на работу!