*Савин*
— Наконец-то дома! — бросила Кристина, на ходу скидывая кроссовки.
Дома? Она дома…
Это осознание нахлобучило меня по темечку, сбивая с настроя продолжить разговор и о Румянцеве, и о Петухове. Но после её слов желание вновь заводить старую скрипучую шарманку прошлого отпало.
Кристина по-хозяйски вбежала в кухню, допила остывший чай и, не обращая на меня внимания, направилась к своей спальне.
Всю дорогу в машине молчала, лишь губы кусала в кровь, а слезы стирала, рассчитывая, что я не замечу. А я и делал вид, что не замечаю…
Наверное, по умным книжкам по психологии я должен был остановиться на обочине, прижать её к себе, вновь и вновь повторяя, что теперь она в безопасности, что я — не один из тех, кто попадался на её пути с самого рождения.
Но реальность иная. Толща брони, которую нарастила Киса за все эти годы, переплюнет толщу вечной мерзлоты. Слой её недоверия непрошибаем! Она же иногда смотрит поверх, вскользь глазами шарит…
Её так часто били, так часто предавали, что сейчас проще поверить в конец света, чем в искренность намерений и силу защиты. Сама она должна подойти ближе. И как бы это не царапало моё мужское самолюбие, другого выхода не было.
Придётся набраться терпения.
— Савин, — Кристина остановилась на пороге гостевой спальни, стянула толстовку через голову, и по обнаженным плечам рассыпались рыжие локоны. В тусклом свете подсветки кожа её отливала розовым золотом, гармонично оттеняя манкую рыжину…
Ладони вспыхнули, по пальцам огонёк загулял. Желание прикоснуться стало непреодолимым! Тело само подсказывало, что делать — отбросил куртку и сделал всего один шаг, но Киса выбросила руку, устанавливая дистанцию.
— Савин-Савин… А я-то всё думаю, когда же твоё терпение лопнет? Дурным делом даже решила, что ты один такой на всем белом свете, — она улыбалась, а глаза были мёртвые, безжизненные. В них и боль, и страх, и смута из новых чувств. И как бы Киса ни пыталась одержать над этой бурей верх, пока ничего не получалось.
— Ты о чем? — я не выдержал и закурил, присаживаясь на пуф в прихожей.
— Что, Савин, все эти слова про то, что в таких, как я, не влюбляются, на таких сразу женятся — это все чушь собачья? Настало время платить телом? — вдруг Киса впилась в тонкие лямки своего топа и начала медленно оттягивать их вниз. И даже её взгляд поменялся, там поселились заочное разочарование и жгучая провокация — она нарочно играла, чтобы убедиться — я один из НИХ…
— Чего ты боишься? Что я наброшусь на тебя и возьму то, чего ты и сама хочешь? — выдохнул густое сизое облако, а после ударил по выключателю, погружая коридор в темноту.
— А с чего ты взял, что я хочу тебя? — голос Кристины изменился, всерьез напоминая томное мурчание изголодавшейся по ласке кошки.
— А с чего ты взяла, что я такой, как те, кто делал больно?
— Быть может, с того, что при первой встрече ты приковал меня наручниками? — Киса дернула бровью и вновь оттянула бретельки, открывая соблазнительную ложбинку груди, а после сама ударила по выключателю со своей стороны, завершая наше уединение ласковой темнотой.
Услышал рваный выдох, всхлип, который она попыталась скрыть. Но мне не нужен был слух, я чувствовал её каждой ниточкой нервных окончаний.
— Я был просто неопытен в общении с дамами, способными пробраться даже в самый охраняемый бункер. Но я учусь…
— Женя, я не хочу говорить о Румянцеве, — вдруг на выдохе выпалила Киса, и послышался шорох. Она скатилась по дверному косяку прямо на пол. — Хочу, чтобы они все исчезли, растворились и забыли обо мне. Знаешь, в детском доме у меня была игра… Перед сном я представляла своего отца… Он бы высокий, смуглый, сильный и убитый горем от мысли, что его единственная дочурка потерялась, — Киса тихо рассмеялась над собственными мыслями. — Я представляла себя маленькой Элли, что когда-то найдет те самые туфельки, и щелкнет каблучками на желтой мощеной дорожке, вмиг оказываясь в доме с тёмным лакированным паркетом. Эта мысль успокаивала меня, помогала уснуть, а утром я ждала вечера, чтобы снова помечтать.
— И что изменилось? Есть и отец, наверняка, убитый горем, и туфельки у тебя подходящие найдутся. Ты могла сегодня ему все рассказать и увидеть искреннюю реакцию и правду о своём прошлом узнать. Но ты этого не сделала… А знаешь, что будет сейчас?
— Что?
— Это за тебя сделает Петухов, — я был вынужден сказать правду, какой бы горькой она не была. — Он у тебя всю жизнь забирал все, что имеет ценность: родителей, наследство, богатого дедушку, уютный дом, первую рыбалку, домашний торт со свечами и кривой надписью, сделанной мамой. Неужели ты думаешь, что он и это не заберет?
— Заберет… Он все у меня забрал. Но садясь играть в карты с шулером, ты должен понимать, что выиграть можно, лишь заставив его сбросить все козыри. Да, он прижмёт Румянцева, да, он наверняка попытается насолить тебе. Но ты, Савин, должен понять, — Киса вдруг рванула ко мне, но замерла, оставляя спасительную дистанцию. — Мне не нужны бриллианты. Не нужны и тонны признаний в любви, комплиментов… Уничтожь его!
Последние слова Киса просто проорала, заставляя все окна в доме дрожать. Она раз ударила кулаком мне в грудь, потом ещё раз, и ещё…
— А взамен я буду самой лучшей женой! — она замерла, сделала робкий шаг и уложила голову на плечо. Тонкая ткань футболки мгновенно стала мокрой от её слез, а сердце разрывалось в клочья. — Я шикарно готовлю, научусь мыть полы, крахмалить воротнички твоих рубашек, возьму на себя всё, что ты скажешь. Я никогда не убегу, не изменю, не предам… Но ценой всему этому — позорная и публичная гибель Петухова!
— Штрудель с вишней, — выдавил я первое, что пришло в голову. Руки дрожали от желания обнять её, но сейчас победил страх… Страх потерять это трогательное объятие женщины, каждая капля ласки которой стоит дороже золота всего этого мира.
— Что?
— Придётся научиться готовить штрудель с вишней…
— Ах ты гад меркантильный. Я тебе тут в верности клянусь, а ты о жратве думаешь? — Киса расхохоталась и вновь отошла, медленно скользя ладонями по моей груди.
— Он заплатит за каждую твою слезинку. Они все заплатят!