Меня покинули силы… Сидела в кресле, молча слушала разговор Жени и Романа. Они обложились документами, тасовали их, словно игровые карты, выстраивая разные комбинации.

Эта парочка методично плела паутину, ловко подсвечивая болевые точки Петухова. А я все смотрела в лица этих мужчин, ожидая, что они вновь проколются. Но нет… Момент был упущен. И в этом только моя вина…

Я так растерялась, что не смогла сформулировать вопрос. Фактами были не слова, а их странные подозрительные взгляды. Но даже сама мысль, что у меня есть кто-то родной — пугала до мурашек.

Я выросла под черным покрывалом беспамятства. Моя жизнь начиналась с возраста, когда ребенок начинает фиксировать обрывки воспоминаний. В обычных семьях пробелы заполняют родители. Ты видишь фотографии в красивых рамках, домашнее видео на плёнке старых видеокассет, толстые альбомы и обязательные байки за столом. Для кого-то они позорные, стыдливые, но мало кто понимает, что именно они не дают тебе забыть детство.

Моим же стартом детства была противная нянечка с холодными как лёд руками.

Она оставляла нас в манежах в издевательской дистанции от ярких и красивых игрушек, расставленных в утвержденном порядке. Но во избежание беспорядка и втыка от директора нам на них полагалось только смотреть.

Вот с тех неосознанных пор целью всей моей жизни стало брать не то, до чего можно дотянуться, а то, чего пожелаю.

И в какой-то момент я сильно желала узна, откуда я. Город, область, моя настоящая фамилия, квартира, куда меня принесли из роддома. Или меня, как отбракованный товар, оставили в больнице и вычеркнули из жизни навсегда?

Я ничего о себе не знала… И не нашла ни единой ниточки, за которую бы могла зацепиться. Предпринимала множество попыток обрести прошлое, но каждый раз спотыкалась на одном и том же месте. После пожара в одном из архивов обрывалась связь с вереницей детских домов, по которым меня пинали, как мячик для пинг-понга.

Оттого этот странный взгляд возымел столь деструктивный эффект.

Меня будто выключили, поставили на паузу и обнулили, лишая воинственности, решимости и готовности сворачивать горы, чтобы убрать Петухова. Женя одним неаккуратным взглядом сместил ориентир, перепутав все намеченные планы.

— Кристина, до завтра…

В какой-то момент я очнулась, обнаружив, что обед подошел к концу, и только я не притронулась к еде. Савин проводил Громова, после убрал со стола, периодически бросая на меня пытливые взгляды, а после открыл бутылку вина и сел напротив.

— Поговорим?

— Говори…

— В первую очередь я хочу сказать спасибо за документы. Теперь у нас не хватает всего одного элемента, чтобы завершить наказание, — Женя явно подкатил издалека, и как бы он ни пытался скрыть ярость за доброжелательной улыбкой, выходило у него скверно.

— А во-вторых? — я усмехнулась и обняла себя за плечи, ощущая внезапный холод.

— А во-вторых, Киса, у нас с тобой ничего не получится, если ты и дальше будешь мне врать. Я этого накушался знатно, — Женя провёл большим пальцем по горлу, оставляя белесый след на коже.

— А что у нас должно получиться?

— Я человек прямой, лишенный искусного владения русским языком. Ты мне нравишься, Киса, — вдруг Савин прищурился, и мне вмиг стало жарко… Кожа покрылась испариной, а тонкая ткань блузки прилипла к ней, выдавая моё напряжение. — Но если ты будешь мне врать, то симпатия умрёт, так и не переродившись в бабочку.

— Ну, видишь? А говоришь, бездарен по части словесных кружев, — я усмехнулась, но только для того, чтобы скрыть растерянность и смущение.

Ещё никогда со мной не говорили так откровенно, при этом совершенно не пошло.

Савин был деловым человеком до спинного мозга. Сходу заявил симпатию и даже глазом не моргнул. И прозвучало это как-то по-взрослому, что ли. Чётко, просто и понятно. И даже если бы я очень захотела найти второй смысл, у меня бы ничего не вышло.

— Что ты хочешь сказать? — врубила кокетливую инфантилку, ещё и ресницами взмахнула, чем рассмешила Женю.

— Киса, тебе не идёт жеманство и завлекающая глупость. Ты же всё поняла, — он навис над столом и зашептал, сдувая потоком воздуха пряди с моего лица.

— То есть, это приглашение в твою постель?

— Ну, в голове моей ты поселилась сразу, не спросив на то моего разрешения, осталось лишь заманить тебя в постель, — Савин намеренно избегал слов, способных напугать женщину.

— А я согласна, — пальцы сами заскользили по ровной батарее пуговиц, ласково оглаживала полукруглые бусины с жемчужным переливом, смело смотрела ему в глаза, находя в них облегчение.

И как только он совершенно расслабился, а первая пуговица была расстёгнута, пришла моя очередь палить из пушки.

— А взамен ты расскажешь, кто мой отец, — на выдохе произнесла я, наблюдая, как стремительно спадает маска радости с лица Савина. — Когда-то ты сказал, что вся моя дикость тебе понятна. Ты читаешь меня, как открытую книгу, не потому что неинтересно, а потому что впереди слишком много нового, а времени так мало… Так вот, Савин, возвращаю… Ты не умеешь врать, потому что это тебе просто не нужно. Тебе срать на чужие чувства, если это не люди из твоего узкого круга знакомых… А вот мои чувства ты бережешь. Смягчаешь хлёсткость слов, дозированно выдаешь информацию, тактичен, сдержан, гасишь мои вспышки так ловко, что я даже полыхнуть толком не успеваю!

— Вот видишь, какой я положительный человек? — Савин хлопнул в ладоши, и свет в кухне погас, скрывая его эмоции под сизым пеплом вечернего полумрака. — Теперь в постель?

— Нет… Скажи правду! — я уже приготовилась выдавать аргументы, уговаривать и объяснять, почему мне так важно знать, что я не бестелое облако, что у меня, как у всех, есть родители, бабушки и дедушки. Пусть они пьют, пусть они сидят в тюрьме или, наоборот, радуются жизни в дорогом особняке.

Они нужны мне не для семейных посиделок и теплого трёпа под оранжевым абажуром, а просто знать, что я ничем не хуже других людей.

Но Савин и тут меня шокировал… Он поднялся, сорвал со спинки кресла пиджак, одним нажатием пальца затушил сигарету в массивной хрустальной пепельнице и вдруг подошёл… Близко. Очень близко!

Я вновь слышала аромат его кожи, стук сердца, шелест сумбурных мыслей. Когда он рядом, мир перестает быть враждебным и чужим. Все озаряется красками, тело становится легким, невесомым. И мне почему-то невыносимо сильно хочется плакать!

Женя накинул пиджак и опустился в соседнее кресло, а после перехватил мои руки и перетянул меня на свои колени. Так легко, спокойно…

Его ладонь опустилась на плечо, пальцы заскользили по ключицам, путались в цепочке, то и дело поднимаясь по шее вверх.

Я уже знала, что он делает. Это прелюдия перед ультиматумом, отказаться от которого уже невозможно.

— Чего ты хочешь? — я шептала, растеряв силу голоса. Нежилась в его объятиях, напитываясь теплом.

— Познакомь меня с той, кто хладнокровно вскрыла дом Петухова. Покажи мне ту, кто часами смотрела, как этот боров спит на шелковых простынях своей кровати. Кристина, мне не помощь нужна, мне нужны твои послушание и полное доверие!

Доверие… А что Савин об этом знает? Наверное, многое. А что об этом знаю я?

Ни-че-го…

— И ты всё расскажешь?

— Лучше, Киса, — Савин вдруг прижался губами, ласково пройдясь твердым кончиком языка. — Я тебе всё покажу. Собирайся…

— Сейчас? — меня током пробило, я даже подскочила с его колен, а Женя не препятствовал.

— Прямо сейчас.

Савин дал мне пять минут, чтобы собраться. Впрыгнула в спортивный костюм, собрала волосы и оказалась у машины раньше, чем за руль сел сам Савин.

Пока мы ехали, я не задала ни единого вопроса, не желая наполнять это мгновение реальностью. Пусть оно будет сном… Страшным, но долгожданным.

Однако внутри меня творился хаос из бесконечных вопросов.

Почему Савин нашёл то, чего не смогла найти я?

И как это будет выглядеть? Зайду, поздороваюсь, а дальше? Когда бить морды, когда сыпать отрепетированными обвинениями?

А кто моя мать? Он и о ней всё знает?

И пока я терзалась бессмысленными вопросами, мы подъехали к дому. Обычная многоэтажка, обычный двор, типичные подростки, оккупировавшие детскую площадку.

Мы поднялись на пятнадцатый этаж, прошли по длинному коридору между квартир. И вдруг Савин достает ключи…

Ключи!

Вкладывает ключ в скважину, делает убийственные три оборота, створка поддается. И первое, что я вижу — тёмный глянцевый паркет, точно такой, что я вижу в своих снах.