— Операция окончена, — голос хирурга звучал глухо.

Он стянул шапочку, открывая мокрый от пота лоб.

— Пулю извлекли. Жизненно важные органы задеты по касательной, но кровопотеря была критической.

Я замерла, вцепившись побелевшими пальцами в край скамейки.

— Теперь всё зависит только от него, — врач посмотрел мне прямо в глаза. — Ближайший час — решающий. Если его организм справится с шоком и он придет в сознание — будет жить. Если нет...

Земля ушла из-под ног. Я бы упала, если бы Михаил не подхватил меня под локоть железной хваткой. Из горла вырвался задушенный всхлип.

— Алина Сергеевна, — мягче добавил хирург. — Он у вас крепкий. Держится за жизнь зубами. Через двадцать минут, как только его переведут в реанимацию, я пущу вас. Посидите, поговорите с ним. Голоса близких иногда работают лучше лекарств.

— Спасибо, — одними губами прошептала я.

Врач ушел, оставив нас в звенящей тишине коридора. Я снова опустилась на жесткую скамью. В одной руке я сжимала завещание, пропитанное его кровью, в другой — край своего грязного платья. В голове билась одна мысль: «Один час». У нас есть всего один час.

— Алина!

Крик разнесся по коридору, заставив меня вздрогнуть. Ко мне бежала Анна Ильинична. За ней семенила бледная Настя. Экономка, которая всегда была образцом сдержанности, сейчас выглядела так, словно постарела на десять лет за один вечер.

— Девочка моя... — она рухнула на скамейку рядом со мной, хватая мои ледяные ладони в свои теплые руки. — Как он? Что врачи говорят?

Я попыталась ответить, но спазм сдавил горло. Слезы, которые я сдерживала при Михаиле, хлынули потоком. Я уткнулась лицом в плечо Анны Ильиничны, пачкая её безупречную кофту кровью и копотью.

— Час... — выдавила я сквозь рыдания. — У него есть час.

— Хватит его хоронить! — рявкнул Михаил над нашими головами. Его голос дрогнул, выдавая напряжение. — Босс не умрет от пули какой-то шестерки.

Анна Ильинична лишь строго зыркнула на него, но промолчала. Она гладила меня по спутанным, грязным волосам, покачивая, как ребенка.

— Пойдем, — тихо сказала она через пару минут. — Тебе нужно смыть этот ужас. Дмитрий Александрович не простит нам, если очнется и увидит тебя в таком состоянии.

Я хотела отказаться. Я не хотела отходить от дверей реанимации ни на шаг. Но сил спорить не было.

Она отвела меня в душевую для персонала. Я стояла под горячими струями воды и смотрела, как в слив уходит бурая, розовая пена. Я смывала с себя кровь мужа, но чувство вины въелось глубже, под кожу, в самую душу. Анна Ильинична помогала мне молча. Как родная мать. Намылила голову, подала чистое полотенце и простой спортивный костюм, который привезла с собой.

Когда я вышла, она усадила меня на банкетку в раздевалке и начала бережно сушить мои волосы полотенцем.

— Вы простите меня, — прошептала я, глядя в одну точку на кафельном полу. — Это я виновата.

Руки Анны Ильиничны на секунду замерли.

— Что ты такое говоришь?

— Это из-за меня он там оказался, — мой голос сорвался на шепот. — Я сбежала. Я испугалась... Я нашла тот контракт в его кабинете. Я подумала, что он хочет меня подставить.

Полотенце упало на пол. Анна Ильинична обошла скамейку и села передо мной на корточки, заглядывая мне в лицо. В её глазах плескался шок.

— Контракт? — переспросила она. — Ты про брачный контрак?

— Да... Я должна была стать учредителем и сесть вместо него...

— Господи, Алина! — Анна Ильинична всплеснула руками. — Да этой бумаге уже три года!

Я замерла.

— Что?

— Дмитрий составил этот черновик три года назад, когда у него начались проблемы с налогами. Он искал фиктивную жену. Пустышку! Женщину, которой он заплатит миллионы за то, что она посидит за него пару лет. Это была чистая сделка!

Она взяла мои руки в свои.

— Но он так и не нашел никого. Он не смог. Сказал мне тогда: «Не могу я, Ильинична, живого человека под танк бросить, даже за деньги». И забросил этот проект. А потом... потом он встретил тебя. И как пришел тогда с кофейни, велел своим юристам все переписать.

— Но контракт так и лежал в его кабинете... И там было мое имя...

— Ты что-то путаешь! — с жаром воскликнула она. — Для него эта бумага — мусор. Алина, неужели ты не видела? Он же пылинки с тебя сдувал! Он этот дом перестроил для тебя. Он с отцом твоим носился, долги его закрывал, хотя тот еще пройдоха. Он никогда, слышишь, никогда бы не подписал с тобой эту гадость!

Её слова падали в мою душу тяжелыми камнями. Три года. Черновик. Фиктивная жена, которой я никогда не была. Я вспомнила завещание, которое лежало в моем кармане.

«Всё мое имущество... моей единственной супруге...».

Я чуть не погубила его из-за страха перед бумажкой, которая не имела ко мне никакого отношения.

— Я дура, — выдохнула я, закрывая лицо руками. — Какая же я дура...

— Ты не дура, ты просто испугалась, — Анна Ильинична обняла меня, крепко прижимая к своей мягкой груди. — Ты попала в страшный мир, девочка. Тут любой бы испугался. Но теперь ты знаешь правду. И ты должна пойти туда, сесть рядом с ним и сказать ему это. Вытащи его, Алина. Только ты можешь.

— А как же вы? Вы ближе ему, знаете его дольше. Что я вообще могу ему сказать?

— Не придумывай, деточка, ты для него дороже старухи будешь. Ему с тобой свою жизнь строить, а не со мной.

Дверь раздевалки приоткрылась. Заглянул Михаил.

— Алина Сергеевна. Его перевели. Пойдемте.

Я встала. Ноги дрожали, но внутри появилась стальная решимость. Я не буду плакать. Я не буду просить прощения — на это будет вся жизнь. Я просто не дам ему умереть.