Коридор, ведущий в блок интенсивной терапии, казался бесконечным туннелем. Здесь пахло стерильной чистотой, а гробовая тишина давила на мозг. Даже мои шаги в мягких тапочках, которые мне выдала Анна Ильинична, были совершенно бесшумными. Но сердце стучало так громко, что, казалось, эхо отдавалось от стен. Михаил остался у поста медсестры. Дальше мне нужно было идти одной.

Я прошла через тяжелую дверь с табличкой «Реанимация». Передо меной открылась огромная комната, наполненная звуком пищащих приборов и запахом лекарств.

— Вторая койка у окна, — тихо подсказала дежурная медсестра, поправляя капельницу у соседнего пациента. — У вас десять минут. Не трясите его, трубки не трогайте. Просто посидите рядом.

Я кивнула, боясь даже дышать, и шагнула к ширме. Когда я увидела его, ноги снова стали ватными. Мне пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть.

Дмитрий лежал на высокой, узкой койке, укрытый белой простыней до пояса. Его грудь была туго перебинтована, бинты ослепительно белели на фоне смуглой кожи. Лицо... Господи, его лицо было цвета мела. Под глазами залегли черные тени, а губы, обычно такие жесткие и насмешливые, сейчас были почти синими и безжизненными.

К его рукам, груди и даже к пальцу тянулись десятки прозрачных проводов и трубок. Ритмичный писк кардиомонитора был единственным звуком, доказывающим, что он всё еще здесь. Со мной.

Я медленно опустилась на стул рядом с кроватью. Он казался таким... уязвимым. Всесильный Воронов, которого боялась половина города, сейчас лежал передо мной, зависящий от пластиковых трубок и мешков с физраствором. Я осторожно, боясь причинить боль, накрыла его широкую ладонь своей рукой. Его пальцы были ледяными. Слезы снова подступили к горлу, но я с силой прикусила губу.

Никаких слез. Ты обещала, Алина.

— Привет, — прошептала я, и мой голос дрогнул в тишине палаты. — Я пришла. Ты же сам сказал, что от тебя не сбегают. Вот я и вернулась.

Монитор пискнул чуть быстрее, или мне это просто показалось? Я сжала его холодную руку крепче.

— Прости меня, Дима, — продолжила я, глядя на его закрытые веки. — Анна Ильинична мне всё рассказала. Я вела себя так глупо. Нужно было сразу спросить у тебя. Но мне было так страшно. За себя, за маму… Я просто испугалась. Прости меня.

Я всхлипнула, свободной рукой достав из кармана спортивных штанов сложенный листок завещания.

— А еще я нашла это. В твоем пиджаке.

Я развернула окровавленный лист дрожащими пальцами.

— «Всё имущество... моей единственной супруге». Ты идиот, Воронов, — прошептала я, чувствуя, как по щеке катится горячая капля. — Какой же ты идиот. Ты думаешь, мне нужны твои деньги? Зачем мне всё это, если тебя не будет рядом? Я не хочу быть богатой вдовой. Я вообще не хочу быть вдовой!

Его грудь едва заметно вздымалась под проводами.

— Ты обещал, что я буду твоей, — мой голос сорвался, — Ты заставил меня подписать этот чертов брачный контракт. Ты перевернул мою жизнь вверх дном. Ты влюбил меня в себя, слышишь? Да, я люблю тебя, черт бы тебя побрал! И ты не имеешь права просто взять и оставить меня одну в этом чертовом мире. Ты еще мой…

Я всхлипнула, вспомнив условия контракта.

— Еще мой, целый год. А потом можешь помирать, — в сердцах выпалила я.

Звук монитора стал на долю секунды чаще.

— Очнись, — потребовала я, наклоняясь к его лицу. — Давай же, Воронов. Ты никогда не сдавался. Не смей сдаваться сейчас. Если ты умрешь, я... я клянусь, я перепишу всё твое состояние в фонд защиты лысых ежиков! Я пущу твой бизнес по ветру! Я выйду замуж за первого встречного ботаника!

Мои слезы капали на его плечо, на белую простыню.

— Пожалуйста... Дима... просто открой глаза.

Вдруг я почувствовала это. Слабое, едва ощутимое движение. Его пальцы под моей ладонью дрогнули. Совсем чуть-чуть, словно попытка сжать мою руку стоила ему титанических усилий. Я замерла, перестав дышать. Подняла голову.

Ресницы Дмитрия дрогнули. Раз, другой. Он медленно, с невероятным трудом приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, словно он смотрел сквозь меня, куда-то в пустоту.

— Дима? — выдохнула я.

Его взгляд медленно скользнул по потолку, по трубкам и, наконец, нашел мое лицо. Он сфокусировался. В глубине темных глаз мелькнуло узнавание. Уголок его губ дернулся в слабой, едва заметной попытке усмехнуться.

Маска с кислородом запотела от его тяжелого выдоха. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Меня с ног до головы окатило волной облегчения. Я тут же подалась вперед:

— Тише, тише, не говори ничего. Тебе нельзя.

Но он упрямо, через силу, пошевелил губами. Я наклонилась к самому его лицу, чтобы расслышать.

— Ежиков... — прохрипел он едва слышно, —...не надо.

Я застыла на секунду, переваривая услышанное, а потом нервный, истерический смешок вырвался из моей груди.

— Ты слышал... — я улыбалась сквозь слезы, глядя в его уставшие глаза. — Ты всё слышал, негодяй.

— Громкая... — так же тихо, с паузами на вдох, прошептал он. — Слишком... громкая... жена.

Он слабо сжал мою руку в ответ. Совсем слабо, но я чувствовала его тепло. Он очнулся. Господи, он очнулся. Я не могла поверить. Теплая волна разлилась в груди.

Он медленно моргнул и снова прикрыл глаза. Но теперь его дыхание стало ровнее, а писк монитора — увереннее. Я крепче сжала его ладонь, осторожно уткнувшись лбом в его плечо, стараясь не задеть провода.

— Спи, — прошептала я. — Я буду здесь.

Он медленно моргнул, его веки начали опускаться. Казалось, он снова проваливается в лечебный сон. Но вдруг его пальцы снова сжали мою руку. Слабо, но настойчиво. Дмитрий заставил себя снова открыть глаза. В них, несмотря на мутную пелену наркоза, проступила пугающая ясность.

Он смотрел на меня в упор изучающе. Он пытался найти ответ на моем заплаканном лице. Его губы снова шевельнулись.