От дома нас забрал водитель. Дорога прошла как в тумане. Церемония проходила в загородном ресторане. Я видела это место раньше только на фото. Но реальность превзошла все ожидания.

Сотни белых пионов источали приторно-сладкий аромат, от которого кружилась голова. Белоснежные арки, увитые зеленью, ряды стульев, заполненные людьми…

Мужчины в костюмах, стоимость которых превышала бюджет моей жизни. Женщины в бриллиантах, сверкающих на солнце. Вспышки камер слепили глаза. Все это напоминало съемки голливудского фильма. Красив, дорого и абсолютно фальшиво.

Заиграла музыка. Я шагнула на ковровую дорожку, вцепившись в локоть отца. Папа выглядел постаревшим, осунувшимся. Он улыбался гостям, играя роль гордого тестя, но я чувствовала, как мелко дрожит его рука под моими пальцами.

Моя злость на него вдруг рассыпалась, сменившись сочувствием. Ему было страшно. Может быть, даже страшнее, чем мне. Он продал дочь, чтобы спасти жену?

Какой выбор был у него? Я молчала, глядя только вперед.

У цветочной арки, возвышаясь над толпой, стоял Дмитрий. Спокойный, непоколебимый, как скала. Его широкие плечи в черном смокинге казались броней. Руки сцеплены за спиной. Он не смотрел на гостей и на отца. Его черный, тяжелый взгляд был прикован только ко мне.

В нем не было любви или нежности. Там было только холодное торжество хищника.

Мы подошли к алтарю. Отец неловко, словно передавал краденое, вложил мою руку в ладонь Дмитрия. Их пальцы соприкоснулись. Я заметила, как папа отвел глаза, не в силах выдержать взгляд Воронова.

— Береги ее, — тихо выдавил отец.

— Я справлюсь лучше вас, — жестко, так, чтобы слышал только он, отрезал Дмитрий.

Отец побледнел и поспешил исчезнуть в первом ряду. Я осталась одна. В его власти.

Регистратор начала говорить о любви, верности и союзе двух сердец. Слова пролетали мимо меня белым шумом. В ушах стучала кровь. Я мельком увидела Катю — она с недоверием смотрела на Дмитрия. Увидела маму — бледную, но сияющую от гордости. Она не знала. Слава богу, она ничего не знала.

— …Согласны ли вы, Дмитрий Александрович, взять в законные жены Алину Сергеевну?

— Да.

Его голос прозвучал твердо и громко. Приговор подписан.

— Согласны ли вы, Алина Сергеевна…

Повисла пауза. В саду стало пугающе тихо. Слышно было, как жужжит шмель в пионах. Сотни глаз жгли мне спину: Катя, мама, отец и Дмитрий.

Он сжал мою ладонь чуть сильнее. Не больно, но ощутимо, как предупреждение. Его глаза сузились, обещая кару за неповиновение.

Я посмотрела на маму. Она прижала руку к груди, там, где сердце.

— Да, — выдохнула я.

Этот звук показался мне звуком захлопывающейся крышки гроба. Моя свобода умерла в эту секунду.

— Объявляю вас мужем и женой. Жених, можете поцеловать невесту.

Мир качнулся. Дмитрий повернулся ко мне. Медленно, наслаждаясь моментом, он поднял фату, открывая мое лицо.

— Поздравляю, теперь ты моя жена, — одними губами произнес он.

Я замерла, перестав дышать.

Нет, пожалуйста, только не это… Я берегла это. Я хранила свой первый поцелуй, как и все свое тело, для любви, для того самого, единственного. Это было все, что у меня оставалось своего, личного.

Но Дмитрию было плевать на мои мечты. Одна его рука легла мне на талию, рывком прижимая к себе, другая — зарылась в волосы на затылке, жестко фиксируя голову. Он не дал мне ни шанса отстраниться. Он наклонился и накрыл мои губы своими.

Это не было похоже на сказку. Это было вторжение. Его губы были горячими, твердыми и требовательными. Он не спрашивал разрешения, он брал свое. Я застыла, ошеломленная напором, вкусом его дыхания, властностью языка, который бесцеремонно толкнулся внутрь, присваивая меня.

Шок парализовал. Мой первый поцелуй… Украден. Взят силой на потеху толпе.

Но самым страшным было не это. Самым страшным было то, как среагировало мое тело. У меня закружилась голова, а ноги став ватными, предательски подкосились. Если бы не его стальная хватка, я бы рухнула прямо там, у алтаря. Внизу живота вспыхнул странный, пугающий жар. Я ненавидела его за это. И себя ненавидела еще больше.

Где-то далеко гремели аплодисменты, крики «Горько!», музыка…

Но для меня существовали только его губы, крадущие мое дыхание, и осознание полного краха.

Когда он наконец отстранился, я судорожно хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Мои губы горели огнем, а щеки пылали. Дмитрий смотрел на меня с довольной, сытой усмешкой. Он большим пальцем грубовато стер смазавшуюся помаду с уголка моих губ.

— А ты вкусная, — шепнул он так, чтобы слышала только я. — Жду не дождусь ночи.

* * *

Следующие четыре часа превратились в пытку. Вспышки, звон бокалов, бесконечные крики «Горько!», от которых меня уже тошнило. Каждый раз, когда зал скандировал это слово, Дмитрий наклонялся ко мне.

В его глазах разгорался темный, недобрый огонь. Он целовал меня снова и снова — жестче, глубже, злее. Словно метил территорию. Словно говорил всем этим мужчинам вокруг: «Смотрите, она моя. Я делаю с ней, что хочу».

Я ненавидела эти поцелуи. Но еще больше я ненавидела то, что мое тело начинало к ним привыкать. Оно сдавалось и плавилось. Я мечтала, чтобы этот банкет закончился. Но в то же время молилась, чтобы он длился вечно. Потому что конец банкета означал начало ночи наедине с Вороновым.

Я улыбалась и кивала. Принимала поздравления от людей, чьих имен не знала. Я была красивой декорацией. Единственное, что держало меня в вертикальном положении — это рука Дмитрия на моей талии. Она была там постоянно.

Кульминацией вечера стал первый танец. Свет приглушили. Зазвучала тягучая, чувственная мелодия. Дмитрий вывел меня в центр зала. Его ладонь легла мне на лопатки, прижимая так тесно, что между нами не прошел бы и вздох. Я чувствовала каждую мышцу его тела, жар его кожи прожигал ткань моего платья.

— Ты справляешься, — шепнул он мне на ухо, ведя в танце уверенно и властно. — Улыбайся, Алина. На нас смотрят нужные люди.