Джерри Колдуэлл – чуткое и творческое существо, застрявшее в династии Больших Денег, приобретенных неустанным напором, здравомыслием, скупердяйством и отсутствием воображения. Не то чтобы они не уважали воображение. Они даже признают его составной частью успеха, но только для наемных работников. У рычагов управления фантазиям места нет. Так что, хоть Джерри и проделала все, что положено: закончила лучшую школу, получила какую надо степень, заняла подходящий пост в компании – на передачу скипетра ей надеяться не приходилось. Она любила писать маслом и интересовалась квантовой физикой. Отец любил ее всей душой и даже восхищался, но рассчитал, что мечтательнице, которая не признает сей мир единственной реальностью, нельзя доверить корпорацию на несчетные миллиарды долларов. Когда Акира взяла Джерри на работу, а отцу не позволила поучаствовать в спасении мира, старику пришлось тяжело. Как прилетит в челюсть двойной хук с левой, поймешь, что и от воображения бывает польза.

Я захожу к Джерри. Драпировки, обивки, диванчики, верстаки. На этой неделе она предпочитает черный и розовое золото. Стены увешаны картинами, полотнами. Большая их часть бесценна, а некоторые могут быть написаны ею, но не различишь, какие где, потому что ее картины запрятаны среди безвестных шедевров. Я всегда подозревал, что ее авторству принадлежит та, в нише, где маленькие девочки играют под огромным деревом. Всем вроде бы весело, кроме той, что стоит спиной, в желтовато-бежевом свитере. Свитер, конечно, на самом деле красный – просто мне этого не видно. Сейчас, проходя мимо этой картины, я гадаю, почему она всегда казалась мне личной. Может, потому, что я немного разбираюсь в искусстве и иначе должен был узнать художника. Или потому, что на холсте нет подписи. Мне хотелось знать, какое лицо у девочки в красном, о чем она думает, пока подружки веселятся. Я как-то спросил об этом у Джерри, а она ответила, что если я не отличаю случайной мазни от шедевра, может, эта мазня и есть шедевр, ожидающий признания. Не того ли ждет и девочка в красном свитере?

Посередине комнаты я вижу работу, над которой Джерри трудится не первый год – размышление на тему, что делает человека или вещь предметом культа. В наше время неподвижное искусство никому не интересно, так что она ваяет цифровую скульптуру, преображающую трехмерных кумиров из одного в другой: из Мерилин Монро в Супер Марио и дальше в Бенджамина Франклина, запускающего змея к Троянскому коню. Это произведение вопрошает, почему столь немногих запомнили и так многих забыли. Под конец скульптура преображается из Жемчужины Лао-цзы в первый Аскалон, устремляющий наконечник могучего светового копья к астероиду Сэссё-сэки – странному аттрактору этого оружия.

Вошедшая в комнату Джерри и сама выглядит предметом культа. Пенокостюмов она не признает, как любую практичную и неприметную одежду. Джерри всегда одевается так, будто собралась в цифро-оперную ложу на глубине 150 атмосфер. Сейчас она, как и вся обстановка, в черном с розовым золотом. Ее красота из тех, что внушают не вожделение, а благоговение. В руках у нее два бокала, один вручает мне. Останавливается рядом, и мы вместе созерцаем ее скульптуру. Сейчас это одетый в свои цепи Гудини, за ним появляется гробница царя Тута.

– А ты знаешь, что царь Тут умер девятилетним? – спрашивает Джерри – Он ничего важного совершить не успел. Кумиром его сделала внешность.

Я киваю. Король Артур извлекает из камня Экскалибур. Этого я еще не видел. Она потому так долго и возится, что дело это бесконечное – одних кумиров добавляет, других убирает. Два года назад еще была музыка. Теперь ее нет. Появляются Инь и Ян – эти, одни из немногих, держатся с самого начала.

– Я сказала Сабрине, что ты здесь, – говорит Джерри. – Муж из тебя никудышный.

– Знаю, – признаю я. – Акиры у тебя нет?

– Не думаю, что ее запомнят, – говорит Джерри. – Вот Аскалон – да.

Мы чокаемся бокалами, не глядя друг на друга.

– Эйнштейна запомнили, – говорю я. Мы делаем по глотку.

– А Планка – нет. Эйнштейна запомнили по безумной белой шевелюре. Напомни, кстати, как зовут твою дочку?

И верно…

– Ты всегда ее ненавидела.

– Не всегда, – говорит она.

– Ну, большей частью.

– Она была такой стервой.

Я оборачиваюсь.

– А что? – ощетинивается она. – Именно о мертвых и надо говорить плохое. Им уже все равно.

Я делаю глоток.

– Я не так глуп, чтобы спорить с адвокатом.

Она оглядывает меня, от пальцев ног до волос.

– Ужасно выглядишь. Ты бросил ходить в клинику?

Я вспоминаю Акиру с ее АМФ-капсулой. И вижу, как части ее тела сползают на пол. Не скоро я смогу снова зайти в клинику и лечь в такую капсулу.

– С какого-то момента становится слишком хлопотно хорошо выглядеть, хорошо себя чувствовать и вообще жить.

Джерри смеется.

– А еще что?

– Пожалуй, что ничего.

– Ты рассуждаешь, как депрессивный подросток в экзистенциальном кризисе, – язвит она.

– Бьешь ниже пояса, – говорю я. – Совсем недавно такого видел. Молоденького. Синего и с хвостом.

Она собирается что-то сказать, но прикусывает язык. Забирает у меня бокал и направляется к бару.

– Спасибо, что меня пустила, – говорю я.

– Оставайся, сколько захочешь. При одном условии – завтра позвони Сабрине.

– Договорились.

– Вот она мне всегда нравилась, – говорит Джерри, наполняя бокалы. – Я знаю, каково всю молодость о чем-то мечтать, убиваться ради этого, а потом потерять. Это мучительно. Я понимаю, что значит быть ненужной. Знаешь, в чем твоя беда?

Джерри часто начинает разговор с этого вопроса. Я уже привык не обижаться. Она честно старается быть хорошей.

– Которая? – спрашиваю я.

Джерри, улыбнувшись, протягивает мне полный бокал.

– У тебя в жизни не было ни одного зрелищного провала. Вот ты и вляпываешься раз за разом.

Я беру бокал. Были у меня зрелищные провалы. Бывшие жены и дети тоже идут в счет. А сегодня я провалился с Акирой. Но об этом я молчу, и мы чокаемся.

– За что и выпьем, – говорю я.

Мы пьем до дна.

– Виски и война, – говорит Джерри, – всегда в моде.

– Войн не бывало со времен Сэссё-сэки.

– Война идет всегда. Просто иногда невидимая.

Забрав у меня бокал, Джерри кивает на дверь гостевой спальни. От дверей я пробегаю взглядом по комнате: стены, мебель – все распечатано из переработанного пластика, из выловленных в океане отходов. Заплати подороже – полимер научат менять цвет. Джерри умеет им пользоваться, каждую неделю сменяет палитру. Иногда все вышвыривает и начинает заново. Выброшенное ею превратится в новое для кого-то другого. Мы попали в новый замкнутый круг. Или ходим по старому?

У дверей мы останавливаемся. Мы целую вечность не спали в одной комнате. Случилось разок-другой между моими женитьбами. Если есть в старости что хорошее, так это что желание идет на убыль и одиночество больше не пугает. Мы никогда об этом не говорим.

– Ты не видела, как она ушла, – говорю я.

– Об этом не сообщали, – кивает Джерри. – Должно быть, что-то жуткое.

Она не расспрашивает, да и я не хочу об этом говорить, так что я просто благодарю Джерри и уверяю, что ради нее я все устрою. Она отвечает: забудь об этом. Говорит, что не может меня понять— как это я так отошел от правил, бросил работу, оставил жену с ребенком на целую ночь и заявился сюда, чтобы копаться в деле, к которому меня все равно не допустят. Его и шефу в своих лапах не удержать. Отберут федералы. Международные инстанции – если уже не отобрали. Смерть Акиры Кимуры касается всего мира. И коллективными усилиями, собрав кучу мозгов, они расколют дело. Уж всяко быстрее, чем одинокий старик, не способный смотреть на вещи беспристрастно.

– Зачем тебе это? Не понимаю. Если осточертела работа и семейная жизнь, тогда ладно. Получи выплаты за досрочную отставку, поселись где-нибудь за границей, ешь, пей и таскайся по шлюхам, как принято у ненавистных тебе «тех, кто попроще». Если думаешь, что смысла нет, что жизнь прошла зря, так и поступай. Ведь, если ты так думаешь и продолжишь то, что начал, ты утащишь за собой еще двоих, а такого я не уважаю. Это для слабаков.

Для Джерри это целая речь. Я не все тонкости запомнил, но своего она добилась – прошло два часа, а я все еще не сплю.

Я кручу в голове слова Джерри, а мой ИЭ поигрывает запись рояля с Телескопа Акиры. Капли пота на мне, как пули – может, потому что я весь день не принимал положенных таблеток. Эта песня… словно внеземная музыка. Слишком быстрая. В ней есть мелодия, но мне ее не ухватить.

Джерри права. Надо собирать манатки. На острове, верно, уже кишат суперлегавые со всего мира. Я даю себе слово: еще одно и кончаю. Пока полиция всего мира будет проверять всех Аскалон Ли, обнюхивать все, чего хоть раз коснулась Акира, я завтра раскопаю одну-единственную могилу под обсидиановым надгробием с выбитой на нем катаканой – могилу на восточном краю острова. И если это ничего не даст, начну обтесывать могильный камень для своего четвертого брака и заберусь куда подальше – туда, где меня не будет терзать ни зеленое, ни красное.

Ворочаясь на кровати, пропитывая тончайшие шелковые простыни Джерри своим потом, я под повторяющуюся в голове песню Акиры думаю, как это трудно – то, что я задумал на завтра. Только я вру себе. Трудно было бы повернуться спиной к смерти Акиры. Залатать дыру женой и шефом, вернуться к нормальной жизни. А то, чем я сейчас занимаюсь, вплоть до этого подпитанного адреналином ночного планирования, – легко, выходит само собой. А значит, скорее всего, это неправильно. Вся жизнь, все, чем я занимался, давалось мне легко. И Акире, хоть это и звучит как бред, если вспомнить ее великие свершения, тоже. Не потому ли Джерри так ее ненавидит? Но ведь невозможно прожить жизнь, особенно выбирая простые пути, и никого не задеть.

Я в сотый раз повторяю, что надо принять таблетки. Я затыкаю музыку и нащупываю пузырек. Представляю, как маленькая Аскалон с улыбкой пятится задом наперед к своем горшочку. Это очаровательно. У нее это одна из главных радостей – по памяти найти дорогу к тому, что стоит за спиной и может сбить с ног. Я скучаю по дочке.

И тут я спохватываюсь.

Задом наперед!

Я отставляю пузырек с таблетками. Задом наперед. Как я там сказал шефу? Чтобы определить, куда летит Сэссё-сэки, Акире надо было узнать, где он был раньше. Я снова вызываю песню и приказываю ИЭ прокрутить ее от конца к началу – только замедленно.

Теперь я слышу. Эти ноты мне понятны. Красные нити трепещут над головой, переплавляясь в буквы. Стихи красного цвета.

Я сражен. Все теперь так ясно – никогда еще я не видел красного настолько ярким. Надо мной пляшет кружево слов и нот. Было бы пианино, я мог бы сыграть. Ноты уже впечатались в кости. Мне хочется влиться в них. Но я сопротивляюсь шевельнувшемуся чувству и пытаюсь сосредоточиться на смысле слов. Он очень прост.

У Акиры была дочь. Я о ней не знаю. Никто в мире не знает.

Нет, ерунда. Чистый бред параноика. Но зеленое и красное никогда еще меня не обманывали. Может быть, я зрительно воспринимаю гормональный запах вины? Или предсмертная борьба включает в теле химию, которую я чую как зеленое? Я не должен был видеть этих цветов, но как бы там ни было, они не лгут.

И я начинаю рассуждать. Она должна была родить в колледже, в те годы, про которые никто ничего не знает, – наверное, вместо аборта она отдала девочку на удочерение. И, наверное, став самым могущественным человеком на свете, раскопала документы об этом ребенке. Наверняка та девочка не знает, что она дочь Акиры Кимуры. А может, и знает. Может, чувство вины заставило Акиру ей рассказать. Это дитя – она уже не дитя – могла убить Акиру из мести. За то, что ее лишили наследственных прав на славу, богатство и имя спасительницы. Какой уровень ярости нужен, чтобы разрезать человека на куски, да еще вот так, методично, с лазерной точностью, презрев законы биологии и здравого смысла? Будь я этим ребенком, захотелось бы мне тоже порезать Акиру на куски? Ее считали бессердечной, и кто знает, на что способна в гневе дочь, несущая половину ее генов. Впустила бы Акира ее в свой дом на океанском дне? Может быть, Аскалон Ли – ее настоящее имя.

А может быть, девочка ни в чем не виновата и нуждается в помощи. Единственный след, который оставила после себя Акира. А может, я запутался и ее вовсе не существует. Столько вариантов. Я вспоминаю, что Джерри верит в бесчисленное множество реальностей, и спрашиваю себя, не обнаружим ли мы однажды, что сказочники – на самом деле мистики, способные заглянуть в окружающие нас альтернативные миры. Но перебирая варианты этой сказки, сказки об Аскалон, я не могу придумать счастливой концовки. Потому что в этой песне я вижу красное и слышу смерть. Ребенок убит.

Удивляясь самому себе, я плачу, зарываясь лицом в гладкие простыни, чтобы Джерри не услышала из соседней комнаты. Я оплакиваю своего непоправимо изломанного отца. Плачу о покинувших меня первой жене и ребенке. Плачу о мертвых, похороненных в морской глубине. Я заливаюсь слезами на много атмосфер, ухожу на глубину от ужасной песни. Я плачу по Акире, по ее дочери – первой Аскалон. Я изливаю горе в пятна на простыне – они высохнут и исчезнут. А теперь нужно собраться: снова и снова прослушать эту песню, уже без слезного тумана, который мешает ухватить ключ, который наверняка есть. Я воздам должное последней воле Акиры. Я найду ее дочь, если такая есть, и расскажу ей, что ее мать сожалела. Затаив дыхание, я влезаю в пенокомбинезон и сменяю синий цвет на черный. Пристегиваю кобуры, кармашки, сую ноги в таби со стальными носками. Опутываю лодыжки ремешками. И подхожу к спальне Джерри, чтобы наскоро попрощаться. Я бы рад рассказать ей про песню, но это, как и все прочее, слишком похоже на сумасшествие. Меня заставили бы пересмотреть, а может и переоценить все дела, над которыми мне довелось работать. И ни на мгновенье мне не поверят.

И тут я вижу зеленые облачка – как пар дыхания, толчками пробивающегося из-под двери. Я замираю, сердце стучит как барабан. Жива ли Джерри? Я вытаскиваю нож. Я распахиваю дверь, врываюсь в спальню. Джерри садится на кровати.

– Какого черта?

Она смотрит на нож у меня в руке.

Я оглядываюсь на дверь. Зеленые пряди сворачиваются, тянутся мимо меня к Джерри, а та смотрит на меня как на сумасшедшего.

– Убери, – говорит она.

– Ты знакома с ней много лет, – говорю я. – Вы вместе учились. Что тебе известно?

– Какого черта? Ты из ума выжил? Убери нож!

Я делаю шаг к ее кровати. Моя рука сама собой охватывает ее горло. Рука – или ее шея – светится зеленью. Не пойму, шея или рука. Я не сжимаю пальцев.

– Говори правду!

– Ты после смерти Акиры сам не свой, – говорит Джерри. – Остановись!

– Ты что-то знаешь, – говорю я. – Скажи.

– Я всегда была тебе другом, – говорит она. – Не обманывала. Лжецов ищи в другом месте. – Она отрывает мои пальцы от горла и встает. И дает мне пощечину. Сильную.

– Однажды она сказала, что лучше бы ты меня убил.

Я качаю головой.

– Об этом она никогда бы не попросила. А я никогда бы не согласился.

– Однако вот он ты: в одной руке нож, другая держит меня за глотку. Тебе не впервой было бы убивать для нее, верно? – спрашивает Джерри.

– Я выполнял свою работу. Защищал ее.

– Только защищал? – шепчет она.

– Да. Каждый раз. А теперь рассказывай про ее дочь.

Она ошеломленно молчит. Потом, развернувшись, берет с тумбочки черную шаль, набрасывает на плечи.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – произносит она. – А теперь убирайся.

Я бросаю взгляд на ее ИЭ – он не сводит с меня глаз.

– Я пока не отправляла записи, но отправлю, – говорит Джерри.

Я направляюсь к двери.

– Болван, – говорит она. – Она все эти годы тебя использовала, как всех и каждого. Она не то, что ты думаешь.

Я поворачиваю обратно.

– Она меня спасла. Я мечтал покончить с этим дерьмовым миром, а она меня вытащила и спасла.

Джерри гнусно усмехается.

– Тебе ни за что не понять, да? Никого она не спасала. Просто она научила тебя снова чувствовать себя живым.

Мне хочется вернуться к ней, вбить кулак в солнечное сплетение, но зелень пропала, и я понимаю, что намерение иссякло. Я вылетаю за дверь. Осталась только красная песня, и она уводит меня по коридору к входной двери.

…Дочь, та, которая мною предана.

Отыщи ее и скажи от меня: извини.

С каждым шагом я все яснее понимаю, какое это безумие. Сама мысль, что я, один я, единственный, кто слышит, чует, видит. Псих. Астролог, охотник за привидениями. Чего никто не поймет, чему никто не поверит – это как мне хочется ошибиться. Всегда хотелось ошибиться. Я не мечтал всеми чувствами быть привязанным к смертям и убийствам. Зрение нужно людям ровно настолько, чтобы не спотыкаться. Кто видит больше, несчастлив. Я не верю ни в эктоплазму, ни в Санта-Клауса, ни в перевоплощение, ни в Ци. Но что я вижу, то вижу. И верю, бесспорно доказано одно: только неизвестному нет конца. А значит, никто, и я в том числе, не знает всего, и мои способности, даже самые необъяснимые, возможны.

Мне стыдно, что я оставил Джерри напуганной и сердитой. Она права. Она всегда была мне другом. Может, права и в другом – что Акира меня не спасала, а просто заставила почувствовать себя живым.

Я делаю последний шаг к двери и готовлюсь демонстративно распахнуть ее настежь. Не знаю зачем. Но, еще не коснувшись дверной ручки, я слышу за спиной песню. Я оборачиваюсь. Звук слабый. И исходит он от скульптуры Джерри, которая сейчас изображает луч Аскалон, пронзающий сердце Сэссё-сэки. В уши мне врывается аккорд красных нот, и песня смолкает. Скульптура вздрагивает и меняется. Теперь это девочка в красном свитере – та, с картины. Она стоит ко мне спиной.

– Она меня убила, – бормочет она, – но я еще здесь.

Скульптура становится прежней, теперь она изображает Гудини.

Мне хочется вернуться к Джерри и вытрясти из нее правду. Но как знать, она уже могла вызвать полицию. Или поджидает меня с карманной пушкой, которую держит в ящике прикроватной тумбочки.

Я залезаю в амфиб и улетаю. Пробую вызвать Джерри. Уверяю себя, будто хочу извиниться. Но возможно, мне все еще хочется ее поджарить. Не отвечает. Не стану ее винить, если она меня заблокировала. Солнце еще не встало. Утром попробую еще раз.

Я направляю амфиб вниз, спускаюсь на нижние уровни. Отсюда они мне снова видны. Огромная толпа на берегу. Сотни, если не тысячи людей выстроились вдоль воды. Терпеливая, торжественная толпа. Такую даже толпой не назовешь. Они по очереди заходят в море, словно на крещение. Но это не омовение. Они спускают на воду маленькие голофонарики в память об Акире Кимуре. По волнам скользят сотни светящихся точек. Ни одна не дает столько света, чтобы осветить скрытое под ней, но достаточна для утешения ребенка, испугавшегося темноты.

Я набираю высоту. Даже не верится, как перевернула меня эта красная песня. Не верится, что Акира Кимура могла родить и скрыть дитя от мира. Не верится, что я обнажил нож против лучшей подруги. И что на краткий миг я был готов пустить его в ход.

Я приказываю ИЭ повторить запись, где скульптура Джерри переплавляется из Аскалона в девочку в красном свитере. В записи ни музыки, ни изображения, ни девочки в красном свитере. Только безумный старик застыл спиной к двери, зажимая себе уши.

«Она меня убила, но я еще здесь».

Я знаю, что слышал. От этого голоса у меня скрутило живот – он был похож на выдохшееся пиво. Но мой ИЭ ничего не записал.

Ты просто иди дальше, говорю я себе. Забудь и иди себе дальше, пока не застучали зубы, не задрожали руки и грудь, пока не задохнулся.

«Она меня убила». Это голос жертвы в ушах человека, который, сколько бы ни старался забыть, помнит, что значит убивать.