Когда наконец встает солнце, я, измотанный недосыпом, стою у восьмой расселины вулкана, тысячи лет непрерывно извергающего лаву. 150 лет назад здесь стоял городок. До него, наверное, было селение. В нем жили настоящие туземцы тех времен, когда культура еще не вымерла, а население не совсем ассимилировалось. Я поддаю ногой черный камешек. Кое-кто из местных воскресил старых местных богов и верит, что их огненная богиня создает новую жизнь и новую землю – потому что знает о скором конце и хочет заранее подготовить возрождение мира. Другие верят, что она продолжает плеваться и после астероида, гневаясь, что мы его сбили. Рассказы о старых богах теперь древность – старше электрических опер и цифроблюзов. Старше даже хип-хопа, который я немного застал. Музыке, как и богам, туго пришлось во времена, которые Джерри называет «пантеоном кумиров». Не все пережило астероид, хоть он и не попал в цель.

Кстати о пантеонах, мой ИЭ прокручивает передачу об Акире: кто-то вещает, что ее место в зале славы Величайших Ученых Всех Времен. Лучше этот бессмысленный поток слов, чем звук гидробура, вгрызающегося в застывшую лаву перед одинокой могилой с катаканой. Когда я, по дороге к Джерри, сообщил Акиму Бузари, с чем мне понадобится помощь, он был в тематическом парке на Пятничном вечере печеных креветок. Новые хиппи, черные от татуировок, волокли кабана к ручью и оставили мокнуть, пока сладкие бататы и мясо пеклись в земляной яме. Когда все было готово, ловцы креветок вернулись к кабану – а за ними туристы, настроившие ИЭ на запись. Ловцы вытянули разбухшего кабана из ручья, его раздутое брюхо колебалось, по натянувшейся шкуре пошла рябь. Они швырнули кабана на угли. Готовая лопнуть шкура бешено задергалась. Брюхо вздулось сильнее прежнего – это вскипало то, что было скрыто внутри. Крошечные клешни продырявили шкуру, из дырочек со свистом вышел газ. Туша наконец лопнула, и из кабаньего брюха выплеснулись сотни обезумевших от жара креветок, лезущих друг на друга, спасаясь от огня. Еще несколько минут, и от всего дармового угощения осталась лишь груда мертвых рачков с подогнутыми хвостами в булькающей луже кабаньего сала. Я не раз бывал с Акимом на вечере печеных креветок. Аким, как и почти все, кто называл меня лучшим или единственным другом, из Больших Денег. Он тратит их на экзотические блюда вроде куриного яйца – этот источник протеинов давным-давно заменен простыми в производстве аквакультурами и водорослями, потому что куриный мор свел на нет мировое поголовье птицы. Аким выключает бур.

– И как тебе удалось подбить меня на такое дело!

– Ты о чем? – спрашиваю я.

– Я никогда еще не вскрывал могил. Мурашки по коже.

– Думаю, это не могила. Просто памятный знак.

– И глубоко копать? – уточняет он.

– Пока не выбьешь джекпот.

Пожав плечами, Аким снова заводит машину.

– Я могу идеально приготовить яйцо, – орет он сквозь шум вонзающегося в могилу бура.

– Да ну? И как это?

– Шутишь? То просишь вскрыть могилу, или там не могилу, то тебе подавай рецепт идеального яйца? Где ты его возьмешь?

Бур – когда-то это была махина с хижину величиной, а теперь его можно сложить как походную палатку – вонзается в лаву. Аким не совсем шутит. Смешно сказать, почти все Денежные – параноики. Устают от людей. Вечно гадают, кому что от них нужно. От каждого ждут вопроса, начинающегося с «нельзя ли» и заканчивающегося на «мне». Трудно их упрекать. Их паранойя выросла из личного опыта. Мы с Денежными соблюдаем негласный договор. Я почти никогда ни о чем не прошу, а если прошу, так о том, что они умеют. Они, в свою очередь, ведут себя так, будто я не из «тех, кто попроще».

Аким нажил свои Большие Деньги разведкой и разработкой геотермических источников на дне океана – они помогли перенести добычу ресурсов с материка в подводные города. Теперь пища и опресненная вода с чистых глубин здесь. Работа – сбор пластика, строительство, переработка – тоже здесь. Аким, как многие люди, сделавшие себя сами, усердно рыбачил и наконец выловил свою рыбину-монстра на этом великом нересте, а теперь безумно скучает. Нетрудно было добиться от него помощи. Больше ему все равно делать нечего.

– Намекну, – говорит Аким. – Для приготовления требуется вода.

Бур вгрызается в отметку шесть футов. Гроба нет.

– Кастрюлька с кольцом для яиц на малом огне, – говорю я, надев защитные очки и вглядываясь в дыру. – Чайная ложка воды и накрыть крышкой.

– Чертов сыщик-всезнайка, – обижается Аким.

Я пожимаю плечами.

– Куры вымерли уже на моей памяти. Я был ребенком, но папа любил яйца.

Бур проваливается в пустоту. Аким велит ИЭ подать назад. Мы заглядываем в отверстие.

– Интересно, – говорит Аким. Раздавив биовспышку, он бросает ее в дыру. Она стукает о дно.

– Глубоко? – спрашиваю я.

– Не меньше ста футов.

– Спелеология?

Аким озирается. Он большой, грузный, но размяк от возраста и денег. Многие люди такого телосложения стареют печально: конечности слабеют и иссыхают, отрастает брюхо. Но его тело, похоже, презирает технологическое безделье.

– Что-то мне это не нравится, – говорит он. – Островитяне не любят, когда кто-то копается в здешних местах. Как бы не подумали, что мы тревожим их идолов. Подберутся незаметно, все черные от татуировок. Откуда нам знать, может, они уже подползают из-за валунов.

– Туземцы! – фыркаю я.

– Ладно, хиппи, – исправляется Аким.

– Тебе не любопытно?

– Ты при оружии? – спрашивает Аким.

– Чем ты не оружие? Наверняка 260 выжмешь.

Он смеется.

– Кроме шуток.

– В амфибе у меня рельсовое ружье.

– Их вроде бы запретили?

Опять пожимаю плечами.

– Я им обзавелся, когда все шло кувырком. При Сэссё-сэки. Честно говоря, не знаю даже, в рабочем ли оно состоянии. Я и забыл о нем.

Аким улыбается.

– Да и пошло оно. Достану веревку, спустимся на лебедке. – Он подходит к управлению буравом, разворачивает лебедку. – Я тебе не рассказывал про своего давнего знакомца, тайского каскадера Панита?

– Угу. – Я все вглядываюсь в отверстие, высматриваю цветные струйки. – Он просил у тебя денег на эпопею с собой в главной роли.

– Просил! Я и дал.

Я поднимаю голову.

– Правда?

Аким спускает вниз веревку и передает мне перчатки с усилением захвата.

– Ну да. Продукт вышел худшим за всю историю развлекательного бизнеса. Панит, бедняга, перед камерой слова не мог сказать, вот и стал вместо реплик расшвыривать всех вокруг себя.

– Не смотрел, – смеюсь я.

– Никто его не смотрел.

– И где теперь этот Панит?

Аким с улыбкой качает головой.

– Убей, не знаю. Это самое смешное. Я дал ему денег на эпопею, и знаешь что?

– Что?

Аким хватается за веревку.

– Он мне этого так и не простил.

Я киваю. Аким мне подмигивает.

– Я тут для тебя стараюсь, а не выйдет ли так же?

– Что я навсегда затаю обиду?

Аким кивает.

– Мы вот лезем в яму. В таких случаях на дне редко обнаруживается что-то приятное.

– Я большой спец по части неприятностей. За меня можешь не волноваться.

– Ну и ладно, – говорит Аким. – Начнем.

Лебедка спускает Акима в дыру. Я сползаю за ним следом. Забавно. Аким не спросил, чье это имя на надгробии. Не удивился, что под ним не нашлось ни гроба, ни останков. И ни разу не вспомнил Акиру. Я ему завидую.

Сам-то я понял, едва увидел. Как только встал перед ним, наступив на увядшие цветы.

«Дочь, та, которая мною предана». «Она меня убила».

На надгробии имя Аскалон Ли.