На южной и восточной стороне острова селят большей частью дотационных сотрудников заповедника: тех, кто без устали приживляет и оберегает местные виды и борется с инвазивными. Все они – этакие новые хиппи, жить им приходится в первобытных хижинах или домиках на деревьях, лишь бы не портить природную эстетику острова. Для них установлены правила, напоминающие распорядок жизни домработниц былых времен. Еще они занимаются тематическим парком, куда стекаются миллионы туристов, совершающих паломничество к Телескопу Акиры, прозванному фанатиками Оком Спасителя. Сооружением его распоряжалась сама Акира. Может, она выбрала эту гору, потому что с нее яснее видны звезды, а может, забралась так высоко, чтобы и телескоп, и ее саму меньше донимали посетители. Правды я не знал и не знаю.

Мы, кто попроще, не живем на острове, и нижние этажи новых глубоскребов, как и верхние старых небоскребов, тоже не для нас. Мы населяем плавучие пузыри – гроздья круглых домиков, покачивающихся на волнах океана и уходящих на два этажа под воду. Сверху они похожи на брошенные в воду цветы. Магниты удерживают наши домики подальше от берега, чтобы не портили вид. Нам, бюджетникам, сборщикам пластика, торговцам, садовникам при коралловых садах, малым предпринимателям и сотрудникам курортов и тематического парка, впритык хватает заработанного за сорок часов в неделю. Кое-как удается накопить на ежемесячный визит в АМФ-клинику. Если постараться, раз в год наскребем на недельный семейный тур в Эпкот или Город Кошек. А соцстраховка кое-кому позволяет с восьмидесяти лет скучать на пенсии. Это у нас называется Старческая Бюджетная Скука, или просто СБС. Не то чтобы хорошо живем, но и то лучше, чем на материке. Триста миллионов, скопившихся в четырех штатах вокруг Большого Отстойника – самое большое человеческое поселение на суше за всю историю человечества. Реки пенициллина прожилками под кожей текут от Миссури к Нэшвиллской плотине. Мы отчаялись все это вычистить. И решили, что проще перебраться сюда и расти вглубь.

Я планирую к дому под атласным небом цвета пушечного металла. Только что бросил работу, и голова до сих пор идет кругом. Спохватываюсь, что забыл принять таблетки от бессонницы и от тревожности. Мне выдают такие, какие положены только при космических полетах. И каждый день перед возвращением домой я принимаю двойную дозу. Вторая – от беспокойства, не перебираю ли я успокоительных.

Хорошо бы сейчас куда-нибудь податься. Не в короткий недельный отпуск с семьей, а, пожалуй, в долгий одиночный тур куда-нибудь подальше от океана. Например, волонтером на озеленение Йосемитской Национальной Пустыни. Я вздыхаю. За всю жизнь, не считая войны, никуда не вызвался добровольцем. К тому же мне сейчас и в дождевых лесах травинки не вырастить. И все равно теперь уже поздно. Я швартую свой амфиб и схожу на причал.

Планки под ногами загораются, подсвечивая дорогу к моему блоку. Солнце заходит, а столетний старик, отставной консультант по криптовалюте при каком-то крупном чиновнике, рыбачит с челнока.

– Клюет, Фрэнк? – бросаю я, проходя мимо.

– Пока нет, – отвечает он. Сидит, свесив ноги за борт, пенокостюм с обрезанными штанинами охлаждает ему кожу, а лицо залито потом.

И не клюнет. Бедняга. Я прохожу дальше и слышу, как орет у соседей ИЭ-передача – кажется, классический фильм. Насколько можно понять отсюда, сюжет рассчитан на стариков: главный герой – стареющий одинокий боец, заскучавший в отставке и обративший свои умения на помощь людям. Среди его умений обычно немало таких, от которых руки по локоть в крови. Эти фильмы для тех, кто не только жить, но и мечтать не умеет. Я прохожу мимо соседей и нехотя сворачиваю к себе.

Двумя жилыми блоками дальше кучкуются подростки, одинаково раскрашенные таблетками для кожи, – возможно, красные, хотя мне видны только их силуэты. К тому же они полуголые и все в масках, будто на Хеллоуин. Так нынешние ребятишки выражают свою коллективную индивидуальность. Смазанные гелем волосы вылеплены плавниками, цветочными лепестками и змейками. Меня ребята не замечают – они никого не замечают, кроме самих себя, – делятся никому не нужными секретами, как всегда и всюду делали подростки. Ворчат, как нелеп этот мир, которого они еще толком не видели. Если кто-то и пустит насмарку труды Акиры, так вот это поколение. Они по молодости не помнят Аскалона и не ценят, что живы. Прохожу мимо – я для них вроде призрака – и останавливаюсь перед своей дверью. Планки под ногами снова освещаются. Жаль, что я не принял космических пилюль от тревоги и бессонницы. С шефа станется вызвать Сабрину, рассказать о моей отставке.

Дверь, просканировав меня, втягивается в косяк, и я вхожу, спускаюсь на три ступеньки в гостиную. И как всегда морщусь при виде мебели, которая мне не по карману, втиснутой в квартиру, которая мне не по карману. Я по угодливости и слабости характера всю жизнь тянулся к целям, недостижимым, как золото лепреконов. После Сэссё-сэки люди купились на идею, что деньги прах и, вообще, никогда ведь не угадаешь, так что трать, что имеешь. У меня этого оправдания нет. Я всегда тратил больше, чем было, – чаще всего еще до того, как заработал. Не знаю, что меня на это толкало.

На второй ступеньке на меня с криком «Папа!» налетает маленькая Аскалон. Я улыбаюсь в ответ, подхватываю ее на руки, а она, наскоро выразив любовь, уже рвется к другим делам, так что я спускаю ее на пол. Она мчится на поиски опасностей – на одни наступит, на другие усядется.

Входит Сабрина. Сабрина. В колледже она играла в импульс-теннис на национальном уровне и через год вышла бы в профессионалы, если бы не травма. Когда она мне впервые рассказала, я подумал: как же это вышло? Славное и богатое будущее разлетелось вдребезги вместе с ее коленной чашечкой. Она обращалась за восстановлением к лучшим врачам, поставила клонированные связки, реабилитировалась, но, хотя снова стала хорошим игроком, этот маленький сбой, потеря пяти сотых скорости, вышиб ее из мирового класса просто в хорошие игроки. С тех пор вся ее жизнь стала сплошным разочарованием. Пришлось найти себе обычную работу. Она стала копом. Сейчас в оплачиваемом отпуске, поскольку вышла за старика и нянчится с младенцем в плавучем пузыре, вместо того чтобы выигрывать импульс-теннисный кубок мира. Тащит на шее младенца и, наверное, каждый день спрашивает себя, почему время так медленно тянется. Я и сейчас, когда она вытягивает из лифта пеленальный столик, вижу в ней разочарование. На меня она посматривает сердито – это потому, что я не отвечал на вызовы и не кинулся ей помогать, чтобы загладить вину. Вздохнув, она переводит взгляд на столик – видно, вспомнила, что я староват двигать мебель. Мне самому скоро понадобятся памперсы. Но про мою отставку шеф ей, похоже, не наябедничал.

Я поворачиваюсь к Аскалон. Она сидит на управляемом мяче – последнее новшество, которое должно подготовить ползунков, чтобы они переходили к управлению ИЭ, едва встанут на ноги. Крутится программа мультфильмов, орут какие-то детские стишки. Идет трехмерный фильм про пучеглазую свинку, пилотирующую немыслимо хитроумный амфиб в мультипликационном ретромире, полном плавников и шипов, – он сейчас заполняет собой всю гостиную. Забыв о прокручивающемся вокруг нас сюжете, Аскалон хватает простенькую детскую дистанционку и лупит по кнопкам. Мяч, выскочив из-под нее, взвивается к потолку, отлетает к стене, скачет зигзагом по всей комнате. Аскалон, шлепнувшись на попку, заливается слезами. Я выключаю свинку и иду ее поднимать. Нет, она хочет к маме. Я не против. Скорее, рад.

Но Сабрина, не обращая на нас внимания, тянет пеленальный столик в гостиную. Ножки царапают непозволительно дорогую плитку под мрамор. Я гадаю, сколько раз в истории человечества разыгрывались точно такие сцены. С тем же успехом я мог бы вернуться в пещеру к обиженной жизнью самке и непослушному младенцу – я, выгоревший троглодит, не умеющий обеспечить семью приличным окороком. Я подхожу к столику. Сабрина, похоже, готова нехотя принять помощь. Я вспоминаю слова Акиры – она как-то сказала мне, что знаки после запятой значат больше, чем перед. Что почти все смотрят только на то, большое число или маленькое, и воображают, что большое важнее. А это очень глупо. Без знаков после запятой число Пи становится простой тройкой, сказала она. Вспомнив Акиру, я ставлю дочку на пол. Кто-то изрезал Акиру. Надеюсь, она спала крепко и не почувствовала, как лазер пережигал ей кости и жилы. При мысли, что она могла не спать, у меня с силой сжимаются кулаки. Вместо того чтобы помочь Сабрине, я кулаком пробиваю дыру в пеленальном столике и ухожу. И пальцы мои больше не кажутся мне бескостными. Может, я еще не вышел из строя, может, насилие просто дремало во мне и проснулось голодным.

Выскочив в сокрушительный зной, я направляюсь к своему амфибу. Миную мнущихся в сером облаке скуки подростков. Миную соседа с орущим ИЭ, но передачи уже не слышу. Даже Фрэнк-рыбак бросил свое дело. Стоит на причале, смотрит в небо, и на глазах слезы. Из блоков выходят и другие – большей частью моложавые и средних лет пары в безразмерных брюках-шортах и кондиционируемых безрукавках. Они стоят у дверей и смотрят вверх. Я тоже поднимаю глаза, но вижу только темные тучи и Аскалонский Шрам. За спиной кто-то всхлипывает. И тогда до меня доходит. Я оборачиваюсь – вся толпа из плавучих пузырей заливается слезами. Услышали новость. Все узнали о смерти Акиры Кимуры.

Я не сразу понимаю, почему все смотрят вверх. Потом соображаю: они смотрят на Шрам. Для меня Акира была другом. Для них, кто по молодости не очень-то и помнит Сэссё-сэки, Акира Кимура – божество. Боги всегда жили на небесах, невидимые для нас, но эта, в отличие от других, соблаговолила оставить в небе свой след, подарив людям вечное чувство присутствия божества. Позволила заглянуть туда, куда никому из нас не дотянуться. И каждый день напоминает, что нам повезло выжить.

Я иду к амфибу и, взлетая, краем глаза замечаю, как разрослась толпа. Все задрали головы к Шраму Аскалона. Квантовые часы встали. Плачут все, кроме подростков, которые, стянув маски, в полном недоумении глазеют на скорбящих.