Допросные теперь не те, что были век назад и раньше. Вот эта – теплая, гостеприимная, с мягкими креслами, мягким светом, с музыкой – будто подозреваемый пришел на массаж, а не на беспощадный допрос. До нас наконец дошло, что испуганный человек скорее станет лгать. Я усаживаюсь в уютное кресло, вытягиваю ноги. Бетонный потолок окрашен в желтый, как у рыбы-бабочки, цвет – и все зря, краска ни черта не скрывает его непробиваемости. Как раз в этой комнате я познакомился с женой, Сабриной. Она была молодым талантливым копом. Произвела на меня впечатление, как на всех производила. Я размяк. Она была из тех, с кем хочется поговорить начистоту, потрясающе умела выразить сочувствие. Такая одаренная. Только я запамятовал, что талант с возрастом часто идет на убыль. А от сочувствия, когда оно тебе без надобности, легко отказаться.

Что она увидела во мне, я понимаю. Блестящего наставника. Бывшего личного телохранителя Акиры Кимуры. Старшего коллегу, без устали рассказывающего ей обо всем, чего она еще не знала. А теперь перед ней дряхлеющий старик, по уши в долгах, редко появляющийся дома, потому что, видите ли, у него все время отнимает работа – а платят за нее маловато. Оплата, как и талант, с возрастом идет на убыль. А мы, пока доживем до таких лет, успеваем растратить чуть ли не все, что накопили. Так что теперь я чувствую себя дома как те преступники, которых она когда-то допрашивала ради заработка. Правда, паранойей она не страдает. Никаких: «Где ты был?» Большей частью: «Какого черта я с тобой связалась?» Это она не меня, себя спрашивает. Да я все равно не сумел бы толком ответить.

Входит шеф – до мозга костей корпоративный служака. Успевший познать самое себя ровно настолько, чтобы осознать свою бездарность. Вооружившись этим знанием, он выбрал разумный путь: усердно гоняться за чинами и карабкаться по карьерной лестнице. Он моложе меня лет на тридцать с лишним, а жалованье у него вдвое больше. Из тех бездумных исполнителей, кого корпорация продвигает на высокие посты. Из тех, кто поставил себе цель взобраться на самый верх груды посредственностей. Он садится и выкладывает на стол нож. Мне хочется сграбастать его за мерзкую бороду и врезать кулаком в рожу. Но я просто говорю:

– Адвоката вызвал. Вздремну, пока она приедет.

Шеф принимается вещать, что все мы в одной команде, что-то о братстве и как он стремится меня прикрыть, бла-бла-бла. Врет и знает, что врет, но камеры ведут запись, и он выдает то, чего от него ждут. Надо мной висит ИЭ, тоже ведет запись. Право на приватность и все такое. Нет ничего труднее, чем добиться ордера на конфискацию чужого ИЭ. Всем известно: это потому, что законы пишутся Большими Деньгами, а они бы не были Деньгами, не будь у них мозгов. Им, как всем людям, попавшим в лапы закона, меньше всего хочется сдать копам устройство, хранящее всю их историю – личную и вообще. Закон только в одном случае разрешает доступ к ИЭ без ордера: если нужно увидеть последний час жизни потерпевшего, когда подозревается нечистая игра. Я с запозданием отдаю должное Акире. Лишний раз показала себя гением, когда отказалась от ИЭ.

Шеф все зудит. Фоновый джаз с саксофоном и звонкими хрустальными нотками звучит больше как бьющееся стекло. И приводит меня в ярость. Я вспоминаю Акиру, застывшую куском льда в капсуле. Бессильные удары ножа по глыбе застывшего азота. Слышу треск льда и чувствую, что мне хочется бить еще и еще. Так что я решаю сломать сценарий, предписанный мне шефом.

Я сажусь прямо и смотрю на него в упор. Он вскидывается. Этого от меня не ждали.

– Такова инструкция, – говорит он. – Я знаю, что ты ее не убивал, но давай действовать как положено.

Слово «инструкция» меня бесит – может, потому что он повторяет его в сотый раз, а может, потому что он прав. Я в этом деле растоптал инструкцию в мелкие дребезги. Или потому, что, когда разговор заходит об Акире, я перехожу в режим бдительности, готовый начать охоту. Пусть я уже десятки лет не телохранитель, все равно ее смерть – мой провал.

Я встаю. Шеф хмурится. Этого мне тоже не положено – мне бы полагалось сидеть смирно, пока адвокат меня не вытащит. А так я его пугаю. Он, как большинство слабоумных, любит постоянство и ненавидит импровизацию. А мне хочется все крушить.

– В лифте, как я понял, камеры нет, – говорю я.

Шеф хочет что-то сказать, но прикусывает язык. И, помолчав, отвечает.

– Сам знаешь, Деньги любят приватность.

– Список допущенных в ее пентхаус?

– Ты.

– И?..

– Есть еще один подозреваемый. Под именем Аскалон Ли.

Мне смешно.

– Аскалон Ли сейчас, верно, больше, чем покойных Джонов Смитов.

– Да, имя вряд ли настоящее, – признает шеф, – но мы этим занимаемся.

Аскалон… У меня в голове снова звучит песня.

Шеф делает попытку вернуться к сценарию.

– Помогая нам, ты поможешь и самому себе. Докажем, что ты чист, и будем вместе разбираться, кто это сделал.

Со звонком моего ИЭ музыка замолкает. Мы поднимаем глаза. Опять Сабрина вызывает. Я не отвечаю, хотя, строго говоря, имею право. Там будет как на этом допросе – сотни раз избитый сценарий. Я приказываю ИЭ игнорировать вызов.

– Поднадоела такая жизнь, – обращаюсь я к шефу. – С каждым, кто сядет в это драное кресло, разговор одинаковый. Мы вроде андроидов, запрограммированных на одну и ту же роль. Причем не главную.

– Остынь уже, детектив, – говорит шеф. – Зря так волнуешься. Ты не под арестом. Просто мне нужны ответы на некоторые вопросы. Согласно инструкции.

– Да-да, помнится, вы это уже говорили, – огрызаюсь я. – Каким тупым надо быть, чтобы твердить как попугай то же самое.

– Мм, гм…

Я сам себе удивляюсь – он, как-никак, мой начальник, но меня уже понесло. Нафиг карьеру, иерархию, капиталы, долги, ответственность. Достало раз за разом катить в гору тот же камень. Я слишком стар, мне это не по силам. Да еще несколько часов не мочился – для моего возраста это своего рода рекорд.

– Я увольняюсь, – говорю я.

– Ничего подобного, – взрывается он. – Это так разом не делается.

– Ну, помогите ускорить это дело, шеф.

– Капитан!

– Как только выйду отсюда, мой ИЭ отошлет кадровикам заявление об отставке. – Я забираю со стола ножик и делаю шаг к двери. – Выпустите меня.

Он воздевает руки.

– Сам понимаешь, как подозрительно это выглядит.

Думает, поймал. Неужто и впрямь верит, что его слова вернут меня в это мягкое кожаное кресло? По мне сейчас – лучше электрический стул. Я указываю острием ножа на дверь в допросную.

– Выход!

Дверь раздвигается. Я уже иду к ней, когда он спрашивает:

– Почему ты так упорно зовешь меня шефом вместо капитана? Такого звания не существует.

Я оборачиваюсь к нему.

– Не знаете?

– Нет, – он качает головой. – Это было до меня.

Я нацеливаю острие ножа на него.

– В том-то и дело. Чтобы расколоть это дело, пришлось бы заглянуть в прошлое. А вы, и все прочие тоже, это делать не желаете. Звание шефа отменили потому, что, когда на нас летел Сэссё-сэки и строился Аскалон, шеф президентской администрации чуть не погубил все, день и ночь внушая президенту, что Аскалон не сработает и работы следует прекратить. А Сэссё-сэки не существует вовсе.

– И что из этого?

– К счастью, президент его не послушал. Шеф просто свихнулся. А когда Аскалон всех спас, слово «шеф» потеряло прежнее значение и стало означать безмозглого придурка. И потому все организации отменили это звание. Знаете, как Акира Кимура вычислила, что астероид движется к нам?

– Как?

– Чтобы выяснить, куда он направляется, ей пришлось узнать, где он был прежде.

Шеф ненадолго задумывается. Сверкает на меня глазами, и я секунду борюсь с желанием обрезать под корень его дурацкую бороденку. Но я просто выхожу за дверь, с единственным вопросом в голове: кому понадобилось убивать Акиру Кимуру, сорок лет назад спасшую весь мир?