Время спуска я трачу на проверку готовности. 1911 – в магазине пятнадцать патронов. Это не мой рельсотрон, 1911 стекла не пробьет, так что нет нужды в идеальном прицеле. То старое нагреваемое лезвие из Маскоги я тоже захватил, просто на всякий случай. Пытаюсь предугадать, что может ждать внизу. Аскалон – возможно, сменила цвет и даже с оружием. Нет, она думает, что обойдется хвостом и умом. И чертовски может быть, что так и есть. Что-то подсказывает, что я еще не видел ее во всей красе.

На сороковой атмосфере я вспоминаю, как был здесь в прошлый раз. Вспоминая разваливающуюся на куски Акиру, гадаю, какие части забрала и присвоила Аскалон. Не просто ткани разных органов – она могла встроить в себя целые куски. Кисти рук? Ступни? Руки, определенно, – они обеспечат ей отпечатки пальцев. Я, когда там был, не додумался проверить. Соблюдай инструкцию. Она бы мне в тот день была не лишней. Я еще раз проверяю 1911. Надеюсь, этот старый хлам не заклинит. Достаю из кармана шарики носовых фильтров, прихваченных из аптечки Акима перед уходом. Обычно их используют от кровотечения при разбитом носе. Но я найду им другое применение. Защитное. Я должен все видеть ясно. Нельзя позволить Аскалон обратить мое зрение против меня. Надеюсь, поможет, хотя наверняка ни черта не знаю. Вероятно, пригодилась бы маска, закрывающая все лицо, но я не хотел себя выдавать. И еще, стоит вспомнить, как она пихала чертов хвост мне в ноздри, и от этих шариков делается спокойнее на душе. Гелевые фильтры прячутся в ноздрях и набухают. Приоткрываю губы, чтобы дышать ртом.

Вот, наконец, и пентхаус. 177 атмосфер. Выхожу.

Свет – полоски оранжевых чешуек на потолке – приглушен. От этого освещение кажется рассветным. Я осматриваю пол. Надеюсь, здесь она не налепила присосок, как у Джерри. Первый шаг делаю с опаской, не сводя глаз с пола. Все нормально. Прохожу почти пустой пентхаус, миную искусственный телескоп. Подсвечивается океанское дно, и в комнате светлеет. Я выглядываю за окно. Пушечное ядро и фюзеляж на том же месте, а вот костяк кита, которым в прошлый раз лакомились черви-зомби, исчез.

Я перехожу в следующую комнату. Здесь сумрачно и зябко. Аскалон, нога на ногу, сидит перед низеньким чайным столиком. Из чайника поднимается пар. Я смотрю на нее. Смотрю как следует. Теперь она совершенная копия своей матери. С лица исчез шрам, а белый лабораторный халат делает сходство неоспоримым. Однако на голом предплечье остались голубые заплаты. Последние следы татуировочных таблеток.

– Садись, прошу.

У нее и голос Акиры – холодно-снисходительный. Будто голос самого нелюбимого учителя из детства.

Я сажусь напротив, скрыв под столиком нацеленный на нее револьвер. И присматриваюсь к ее рукам. Тонкие шрамы на запястьях. Она подмигивает, насыпая в чайник на крошечной горелке зеленый порошок. Помешивает воду бамбуковой кисточкой. В холодном воздухе расходится пар.

– Ее сердце теперь бьется у меня в груди.

Я киваю.

– Разольешь чай или мне самому налить?

Она убирает кисточку.

– Я разолью.

Она наливает мне чашку, и я разглядываю затянутую паром жидкость. Рискую сделать глоток. И она тоже. Я смотрю ей в лицо. Новый желтый ИЭ. Теперь он – единственное, что отличает ее от матери. Второй глаз – явно Акиры. Черный кружок зрачка всегда означал для меня познание.

– Просто не верится, что она на три года дала тебе волю, – говорю я.

Аскалон согласно пожимает плечами.

– Я предполагала, что, узнав о моем побеге, она начнет за мной охоту. – Она улыбается. – Первый год каждый день ждала тебя, ее правую руку. Но я все равно считала себя покойницей, так что не особо волновалась.

– Она мне так и не рассказала.

– Знаю.

– Почему?

Аскалон делает еще глоток.

– Чувство вины. Стыд. Этого она боялась больше всего. Больше смерти. Детская история с пианино – правда.

– А песня? – спрашиваю я.

– Она ее напевала, укладывая меня… в эту штуку. – Она указывает глазами на АМФ-капсулу. – Я ее просто усовершенствовала. Для меня это дело привычное.

– А островитяне так и позволили тебе спокойно рыть эту дыру?

– Они мне ее и выкопали, – отвечает она. – Всё сделали по моим указаниям. Поверили, что исполняют волю моей матери. А она, опять же, не вмешивалась.

– Она даже меня не вызывала.

– Нет. Я вызвала. Теперь понял, а?

– Что понял? – спрашиваю я.

– Она все это допустила, – говорит Аскалон и дует на чай. Над чашкой плывет облачко пара. – А значит, она этого желала.

Я допиваю чай. Аскалон наливает мне еще. Шрамы у нее на запястьях бледнеют на глазах. Она уверенно держит чайник, хотя руки матери пришиты совсем недавно.

– Ты готов мне помогать?

– Ты угрожала моей семье, пару раз чуть не убила меня самого и после этого ждешь помощи? – спрашиваю я.

– Давай без этих счетов. Ты убил моего отца. Ты вырезал мне глаз и сжег книгу, на которую у меня ушло много месяцев. За плечо извини – не сдержалась. Что касается взрыва, я тебя предупреждала. Если бы ты допустил, чтобы глаз разнес тебя в клочья, значит, зря я считала тебя воином. Которого не пугает убийство.

Помолчав, она говорит:

– Сознание своего превосходства, знаешь ли, бывает полезно.

– Это как же?

– Когда ставишь себя выше других, приходится доказывать это на деле, – говорит она.

– А не проще ли быть собой? – спрашиваю я, заранее зная ответ.

– Люди ей поклонялись. Мне никто не поклонялся. – Она молчит. – А так, может быть, станут.

Я со вздохом встаю. Подхожу к капсуле и легонько постукиваю по ней костяшками – так не остается ни вмятины.

– Тебе ни за что не поверят, – говорю я.

Аскалон хладнокровно попивает чай.

– Мне нет, а тебе поверят. Когда ты передашь мне ее ИЭ и я перенесу данные в свой, – она касается уголка своего глаза, – нас станет не различить.

– Возможно, – признаю я.

Из ее глаза на стол выстреливает голограмма. Она изображает толпу наверху.

– Как ты не видишь? Они так хотят поверить… – Начинается дождь, ветер вырывает огоньки из ослабевших рук.

Аскалон подливает себе чаю.

– Все данные о твоих прошлых правонарушениях я вычищу. И хорошо тебе заплачу. Заплачу так, что с избытком хватит на много поколений. Сорок лет назад ты отверг мое предложение сделать тебя самим собой. Я его повторяю.

Я обдумываю.

– Сорока лет не прошло.

Аскалон передергивает плечами.

– Мать была богата, гораздо богаче, чем думали. Она унаследовала почти все имущество Идриса Эшаны. Ты превзойдешь богатством своего дружка Акима Бухари. И Джерри Колдуэлл. Которой, между прочим, наследовала я.

На это я не нахожу слов. Глажу ладонью капсулу. Прочная металлическая глыба. Пробить ее пулей еще труднее, чем стекло стен.

– Может, мы даже выиграли от ее смерти.

– Мы? – переспрашивает она. – Кто это – мы? Человечество? – Она смеется и шевелит хвостом, заставляя меня машинально взять ее на прицел. Она не замечает оружия. – Знаешь, под давлением ты склонен воспринимать незнакомых людей как родных. Право, это замечательно. Большинство в экстремальной ситуации ведет себя наоборот.

Она разглядывает чай в чашке, просчитывая следующие ходы за нас обоих. Разговор из тех, которые способны изменить все. Одним словом можно спасти или погубить.

– Напрасно они тогда не заплатили тебе как следует, – говорит Аскалон. – Они тобой пренебрегли – учитывая все, что ты сделал. Но я это исправлю. И обещаю, что никогда не попрошу никого убить.

Войти в круг Больших Денег. Жена, дочь, потомки – я всех обеспечу. Быть как Колдуэлл, как Эшана, как Аким – не того ли я всегда желал в глубине души? Может, потому всегда дружил с богачами. Потому всегда так растрачивал деньги. Всегда пытался быть как они. Может быть, это всегда виделось мне законной наградой за «все, что я сделал» – я надеялся на эту награду. Черт, я ведь убивал даром. Мне не досталось ни крохи славы и богатства. Я ждал, чтобы мне давали, не дожидаясь просьб, – как готова сейчас дать Аскалон. Но я почти всю жизнь не различал цвета крови и цвета денег. И не знал им цены. Я вожу пальцем по панели управления АМФ-капсулы. «Загляни себе в голову, – мысленно говорю я. – Посмотри, что у тебя в голове!»

Она указывает глазами.

– Какой диагноз ты бы себе поставил?

– Психодинамическое слияние. Бредовый синдром Шарля Бонне. Астрономический гамбит.

– Который из? – уточняет она.

– Все вышеперечисленные.

Она улыбается.

– Все мимо, – и замечает 1911.– Хорош снайпер! Кстати, ты даже не поблагодарил, что я избавила тебя от этого надутого полицейского капитана.

– Ты ждешь благодарности? Все, что ты вытворяешь, пытаются повесить на меня.

– Тут уж я не виновата.

Я молчу, только пристально смотрю ей в глаза. Аскалон бьет ладонью по столу.

– У меня ее пальцы. Ее зубы. Все ткани. Я из лучших в мире хирургов. Я из величайших в мире ученых. Она задолжала мне жизнь, вот я ее и забрала.

Я киваю.

– Ее жизнь.

Аскалон хмурится.

– Другие не стоили труда.

Я киваю, завороженно следя за струйками пара над чайником. И снова переключаюсь на нее. «Загляни к себе в голову, старик!»

– Еще одно, последнее, что я готова для тебя сделать, – говорит она. – Потакая твоему смешному правдоискательству. Я дам денег на исследование Аскалонского Шрама, зонды обследуют предполагаемую точку столкновения. Я покажу тебе, что там есть. – Она пожимает плечами. – Узнаешь, правда ли она совершила то, на что претендовала, и есть ли оправдание твоим преступлениям. Результаты мы, конечно, оставим при себе.

Я сажусь обратно, нацелив на нее ствол револьвера. В самой глубине души я поверил Чаню, но что-то во мне хочет знать, что же такое Акира запустила в пространство. Что такое – этот Шрам Аскалона? Зачем Акира оставила мне свой ИЭ, что я должен был с ним сделать? Достаю камень из кармана и выкладываю на столик. Ничего зеленее я в жизни не видел.

– Может быть, обойдемся без зондов.

Она встает из-за стола, нагоняя на меня трепет. Не могу сейчас представить ее беспомощным младенцем, которого отец на руках вынес из леса. Женщина, стоящая передо мной, неспособна на слабость – ни сейчас, ни в прошлом, ни в будущем.

Хотел бы я знать, чего ждала Акира, когда носила ребенка. Хотелось ли ей, чтобы младенец ворковал, смеялся, был милым и любящим, как другие дети. Может, и нет. А я так похож на нее. Я не воркую и не смеюсь. Я не милый. Всего лишь сносный. А стоит подумать обо всем, что я любил, сердце рвется от боли.

Она склоняется надо мной.

– Ты не представляешь, сколько боли она мне причинила, – говорит она.

Я киваю.

– Знаю.

– Красивый, – говорит Аскалон. Она протягивает к камню руку Акиры, но я успеваю забрать его со стола. В ее глазах холодная ярость, но она медлит.

– Погоди, – говорю я. – А если там пусто?

– Там последний фрагмент, – говорит она.

– Если в нем ее мысли, ты станешь ею.

– Знаешь, я понимаю, за что мать тебя любила, – говорит Аскалон. – У тебя идеальная химия мозга – обеспечивает и любопытство, и достаточное для оценки беспристрастие. Насилие и послушание. Химический анализ психопрофиля надежен как оракул.

– Почему она оставила его мне? – спрашиваю я.

– Тебя это еще волнует? Ты вот-вот станешь богачом.

– А усовершенствования? – говорю я.

– Их я проведу сама. И, если тебе действительно хочется вывести ту химию и исправить себе нюх, сделаю и это. Жаль, но я приспособлюсь.

– И мне нужна правда, – говорю я. – Обо всем.

– Мы узнаем ее вместе. Будем тесно сотрудничать, как в те годы.

Честно говоря, мне хочется всего, что она наобещала. Каждое ее обещание – небывалый соблазн. Странное дело, в памяти вдруг вспыхивает детство. Моя прабабушка. Она говорит на чужом языке, велит мне есть помедленней. А я не слушаюсь. Я пихаю еду в рот. Не ем, а лопаю.

Я сжимаю камень в кулаке и прячу в карман. Ее глаза, распахнутые так, что видно белки, смотрят мне в лицо. Она, не глядя, до отказа выкручивает газ в стоящей между нами горелке. Вспыхивает синий огонек под чайником. Чайник посвистывает, из носика рвется пар.

– Я – Акира Кимура, – говорит она. И улыбается, не сводя с меня глаз. А вот следующего ее хода я не предугадал.

Она сдувает пар чайника мне в лицо. Я моргаю. И начинаю задыхаться. Что-то кончиком кнута мелькает в воздухе и хлещет меня по руке. Сдирает кожу на костяшках. Револьвер, вертясь, скользит по полу.

Аскалон встает. Она идет ко мне. Я свернулся, зажимая себе лицо. Она лезет мне в карман и вытаскивает камень.

– Приношу извинения, – говорит она, разглядывая камень. – Это хитрый яд. Он активируется только при температуре на три градуса ниже точки кипения. Проникает через нос и гортань, как старинные анестетики, только он гораздо сильнее. Разумеется, он не смертелен. Я и на матери его использовала.

Я кашляю – саднит горло. Потом втягиваю в себя воздух.

– Тебе не нужно это, чтобы стать ею, – удается выплюнуть мне. – Ты очень похожа, а мир жаждет ее возвращения.

– Возможно.

Надо отвлечь ее, пока не восстановится дыхание.

– Тебе нужен душевный покой. Уверенность, что она никогда не вернется. Изучив содержимое, ты его уничтожишь.

– Мать была права. Нам нет места в одном времени.

– Ты не Акире готовила гробницу. Себе. Прежней Аскалон Ли.

– Да.

– А когда я его отдам, ты меня убьешь.

Не дожидаясь ответа, я ползу к револьверу.

В пол передо мной врезается моргенштерн с раскаленными лучами-шипами. Стекло трескается. Я скольжу взглядом вдоль рукояти. Это кончик ее хвоста. Я откатываюсь в сторону и снова тянусь к револьверу. Хватаю за долю секунды до удара моргенштерна по тому месту, где он лежал. Я, кашляя, перекатываюсь на спину и навожу 1911 на Аскалон.

Она успевает выбить оружие хвостом. В руке кипит боль. Я снова дотягиваюсь до револьвера, перехватываю его другой рукой, но удар хвостом по голове не дает прицелиться. Я откатываюсь, а кончик ее хвоста выбивает искры из стеклянной стены с пауками. «Это револьвер. Бьет на расстоянии», – говорю я себе и бросаюсь к двери.

– Тебя уже должно было парализовать, – говорит она. – Что за фигня?

Дверь закрывается перед моим носом. Аскалон лупит хвостом по соседней панели. От грохота больно ушам. Я оборачиваюсь, палю наугад, не попадаю. Не помню, как она добирается до меня. Мы валимся вместе, она прижимает меня к полу.

– Бесполезно, – говорит она.

Я не знаю, много ли ударов еще выдержит стеклянный пол. Мне уже слышится стон стекла под напором глубины. Если сюда прорвется вода, никому из нас не жить. Не знаю, может, и весь глубоскреб рухнет.

– Ах так! – говорю я. И что есть силы фыркаю носом. Из ноздрей выскакивают два маленьких шарика. Мне кажется, они свое дело сделали. Только не знаю как.

– Умник, – говорит она. Я уцелевшей рукой тяну клинок из ножен.

Из нее хлещет красным и зеленым, цвета просачиваются в каждую трещинку стеклянной стены. Она ударяет по столику, разбивает его вдребезги.

– Ей, чтобы одурачить мир, понадобилось три с половиной года, – говорит она. – Я управлюсь скорее. Много ли известно твоей жене?

– Пошла ты, – рычу я, страшась, как бы мой рык не вызвал убийственного потопа. Стены над нами стонут все громче, но она не обращает на них внимания.

Я втыкаю нож ей между ребер. Она с воплем скатывается с меня. Швыряю нож в наружную панель управления капсулы. Капсула мгновенно открывается, клинок лязгает по полу. Она кричит так, словно выплескивает боль всей жизни.

Я бросаюсь к капсуле, ныряю в нее, не выпустив револьвера. Успеваю увидеть, как она, хлеща хвостом, несется на меня. Нажимаю внутреннюю кнопку «пуск» и переворачиваюсь на спину. Медленно закрывается крышка. Прицелившись, я делаю один выстрел. Пуля, застав в развороте, бьет ее в плечо. Охренеть, какая она быстрая. Она роняет камень, кристалл скользит по полу.

Она бросается за ним.

Мать у меня была инженером, занималась стеклами. Она мне рассказывала о структуре стекла и пределе его прочности. Я стреляю. Еще и еще. Опустошаю обойму. Не в Аскалон – тринадцать пуль в одну точку стеклянной стены – пока закрывается капсула. Я оборачиваюсь к панели управления и закачиваю в капсулу АМФ.

Стеклянная стена пентхауса разлетается. Аскалон с камнем в руке прыгает на капсулу. Она не замечает молотом бьющей из стены струи. Капсула глушит ее вопли.

АМФ-капсулу засасывает и выбрасывает на морское дно. Нечеловеческая сила Аскалон позволяет ей удержаться. Мы на дне. Она снова и снова бьет кончиком хвоста. Расходятся трещины. Я жду, чтобы у нее лопнули ребра. Порвались пазухи и перепонки. Возможно, уже порвались, но хвост действует. И на чудом уцелевшем лице Аскалон, прижатом к потрескавшемуся окну, чистая ненависть. Такой она осталась на картине. Она снова вопит, но здесь, на дне, никто ее не услышит. Да и всю жизнь ее никто не слушал.

Аскалон бьется лбом в стекло, а хвост принимается за капсулу. Мне слышно, как рвутся переплетенные шланги и срывается металлическое покрытие – как слабое эхо глубины. Поток АМФ глушит мой страх. Сознание мерцает, засыпает под колыбельную.

– Извини, – шепчу я. Последнее, что я вижу, – она бьет по стеклу драгоценным камнем. На ее лице ужас. И я понимаю: не перед смертью, перед одиночеством. Я читаю слова по ее губам. Ненавижу себя за последнее в ее жизни разочарование.

Песня и приглушенные удары гаснут в эхо-камере – сейчас только она отгораживает меня от смертного холода и давления. Я лежу в полуночной зоне, в гробу для раскаяния и страшных заблуждений. Я слышу, как что-то трескается. Она добилась своего? Глубокая вода заливает меня. Может, всем нам суждено упокоиться на океанском дне.