Второе порученное мне дело не было «Убийством в Восточном экспрессе». Мужчина шестидесяти пяти лет сообщил по 911 о пропаже своей впавшей в маразм матери. Дежурные выехали на вызов, и мужчина поначалу отказывался пустить их в квартиру. А когда впустил, то поставил условие, чтобы они ни к чему не прикасались – сами увидят почему. Беспорядок там царил такой, что пройти невозможно. Консервированных продуктов хватило бы на ядерную зиму. Столько нераспакованного после доставки дерьма, что все слиплось. Кто-то из бригады наступил на раковину морского ежа, раздавил. Тот мужчина впал в ярость и набросился на полицейского. Его в наручниках доставили в участок. Там, при допросе, я узнал, что он много лет не выходил из квартиры. Ему было не по себе с любыми людьми, кроме матери. А когда она пропала, он не решился выйти за дверь, чтобы ее поискать. В Японии таких, как он, называют хикикомори. Тот человек практически выпал из общества.

Через десять минут стало очевидно, что мать убил он сам. Каждый раз, как разговор заходил о ней, он стискивал зубы. Сказал, что целыми днями уговаривал ее привести квартиру в порядок, но она вечно что-то теряла и в поисках переворачивала дом вверх дном. Он сказал, что чувствовал себя как в аду. Не мог уйти, но и оставаться не мог. Я его спросил, почему в квартире такой бардак и теперь, когда матери нет. Он наклонился через стол и зашептал. Он каждый день наводил порядок, а проснувшись утром, снова видел кавардак.

– Это все ее призрак, – сказал он. – Она меня наказывает.

Я спросил, за что наказывает. Он сказал – за то, что был плохим сыном. На месте преступления меня встретил зеленый цвет. Он паром поднимался над рисоваркой. И сочился сквозь швы холодильника. Пол затянуло зеленью, как дымом от сухого льда на промышленном складе. Потребовалось некоторое время, но кусок за куском я собрал его мать. Кисти рук в рисоварке. Ступни в холодильнике. Голова завернута и втиснута под половицы. Собрав все куски, я вернулся к сыну и спросил, зачем он ее порезал. Он сказал, что мать после смерти каждую ночь вставала шарить по квартире в поисках своих вещей, так что однажды днем он ее откопал и отрезал руки, решив, что без рук она не сумеет двигать вещи. Но способ не сработал, поэтому он ее снова откопал и отрезал ступни, думая, что без них она не сможет ходить по комнатам. И это тоже не помогло. Под конец он резал ее просто от ярости. Злился, что она дала ему жизнь, которая совсем ему не нравилась. У меня не хватило духу объяснить ему, что это он сам вставал среди ночи и устраивал беспорядок. Я оставил это мозгоправам из строго охраняемой психиатрической клиники, где ему предстояло провести остаток жизни. Может, он и до сих пор жив? Поверил ли он им?

Все это я обдумываю, лежа в личной клинике Акима, где нанотехника заращивает мне сломанные ребра и разорванное плечо и безуспешно ищет подложенный Аскалон предмет. Аким в соседней палате, ему предстоит большая пересадка органов: свежевыращенный желудок и тонкий кишечник – а Сабрина где-то играет с маленькой Аскалон. На ней, к моей радости, ни царапины. На самом деле оно и понятно. Если кто и умеет падать, так это бывшая спортсменка высокого класса. Со смерти Акиры прошло шесть дней, а кажется – шесть лет. Федералы – они до сих пор самое полновластное сообщество на земле, прилетали сегодня меня допрашивать. Они уже полностью изучили все, что осталось от шефа Чаня, и обследовали место преступления в Маскоги. Они знают, что я его не убивал. А вот я не уверен. Так что на вопрос о виновнике его смерти я так им и сказал. Они не надолго смирятся с таким ответом.

В следующий раз они прихватят с собой спецпрокурора. Вероятно, толкового и опытного. Настоящего патриота, распоряжающегося всем временем и ресурсами мира. Мой ИЭ уничтожен, но его данные сохранились. Может, я подпишу согласие на доступ. Открою им десятилетия своих ошибок, и пусть меня судит история. Но я, впервые за долгий срок, не думаю о прошлом. Как Акира, я смотрю в будущее. Обе знали, что у меня нет такой привычки, и потому против них я слепец.

В восемьдесят лет я наконец разглядел, где заканчивается моя синестезия. Я не увидел смерти, подбирающейся к Кэти и Джону. И к Акире. Мое зрение, как и всякое другое, не всесильно. Но если чего-то нельзя увидеть, это не значит, что его не существует. Акира это знала и понимала, что из этого следует: что людей можно убедить в существовании невидимого. Она сделала множество изобретений. Но ее выдумки – вроде неумения играть на пианино, и ее роли тетушки Аскалон, и нужды в телохранителе, а не в убийце – они двигали нами, как фигурами на доске. Дошло до того, что мне трудно поверить в летевший к нам Камень-убийцу. Может, Чань был прав. В ее распоряжении были годы, чтобы придумать Сэссё-сэки и устроить в космосе мишень для своего выстрела. Возможно, истинным проектом «Аскалон» была ее дочь. Но Аскалон убила ее и чего-то упорно добивается. Думаю, я понял, как она намерена этого достичь.

Так что, увидев на экране камеры наблюдения бегущую ко мне Сабрину с Аскалон на руках, я заранее знаю, что она скажет. Она минует вооруженную охрану Акима у дверей его палаты, вежливо помахав им на ходу, и входит ко мне.

– Ты уже слышал? Во всех новостях!

Я киваю.

– Люди говорят, что Акира еще жива.

– Видел?

Я пытаюсь встать. Ребра и плечо еще ноют. Я потягиваюсь, пока боль не становится нестерпимой.

– Да, на воде прочел.

– Что ты несешь?

Я одеваюсь, морщась от боли.

– Потому федералы со спецпрокурором и решили со мной побеседовать.

– Я думала, разговор будет об убийстве Акиры?

– Более или менее. Тело Акиры пропало. До меня только сейчас дошло. Потому и отменили похоронную процессию. Его выкрали на третий день. Или испепелили устройством с часовым механизмом.

Аскалон рвется с рук Сабрины. «Ползи-ползи!» Сабрина спускает ее на пол. Мне представляется, как ползают микроскопические механизмы у меня в плече и ребрах. Ищут, что починить, ищут посторонние предметы, которые надо уничтожить. На миг мне мерещится, что я ощущаю их движение, но тут же напоминаю себе, что этого не может быть.

– Кто ее сжег? – спрашивает Сабрина.

– Мне нужно как-то вернуть свой рельсотрон, – говорю я, влезая в штаны. Аскалон ковыляет к кровати и пробует на нее залезть. Я поднимаю ее на руки, морщусь и сажаю на кровать.

– Слушай, – говорю я. Знаю, что это плохое начало. За ним всегда следует что-то такое, чего не хотят слышать.

– Я был дурак. Я не понимал.

– Чего не понимал?

– Аскалон. Она тридцать с лишним лет провела в навязанном сне, обдумывая это дело, а последние три года наяву, осуществляя. Зачем она порезала мать на куски? Не только ради мести. Ради тканей. Из всех органов. И чтобы подложить устройство, которое потом сожжет мать. Она что-то искала. И не смогла найти.

Аскалон скачет на кровати. Сабрина с укоризненным видом подходит и мягко пытается ее усадить. Малышка плачет.

– Что искала? – спрашивает Сабрина.

– ИЭ своей матери.

Сабрина хмурится.

– Ты говорил, у Акиры его не было.

– Такого, как наши, и быть не могло, – отвечаю я. – Это же Акира. У нее наверняка было что-то особенное. Такое, чтобы никто не понял, что это. – Я пальцем постукиваю по виску. – Она бы его вот где держала. Ей не впервой было что-то скрывать от меня.

– Значит, в той книге не выдумки, – говорит Сабрина. – Но зачем это ее дочери? Чего она добивается?

– Бьюсь об заклад, у нее та же группа крови, что у матери. И те же митохондрии. А теперь она добыла нужные ткани, а фонд позволяет вырастить все нужные ей генетически совместимые органы. Я не сразу ухватил, но она уже проделала над собой кое-какие операции. Изменила голос. Чтобы в точности походить на мать.

Сабрина пытается успокоить Аскалон.

– И что ты намерен предпринять?

– Я знал Акиру как никто другой. А если кто еще хорошо ее знал, они все умерли. Эшана. Президент. Джерри. Шеф администрации Чань. Тот инструктор. Я один такой остался.

– Чего она от тебя хочет? – спрашивает Сабрина.

– Чтобы я нашел ИЭ Акиры.

Я, щурясь, высматриваю зелень над головами Сабрины и Аскалон. Ни следа. Надо с этим кончать, пока не появилась.

– Черт с ним, возьму 1911.

Сабрина вытаскивает его из-за пояса на спине и отдает мне. Я проверяю заряд.

– Но зачем?

Хихикающая Аскалон снова скачет на кровати.

– Чтобы стать Акирой Кимурой.

Сабрина со вздохом прикрывает глаза. Аскалон, оступившись, вниз головой валится с кровати. Я успеваю ее подхватить. Она хохочет, хохочет, хохочет. Я целую ее в щеку. Дую в тонкие волосики. Вдыхаю свежий младенческий запах. Я люблю эту малышку.

– Ты знаешь, где она? – спрашивает Сабрина.

Я киваю.

– Определенно. На глубине сто семьдесят семь атмосфер.

– Вулкано-виста, – говорит Сабрина.

– В своем новом доме.

Я опускаю Аскалон на пол, она бежит к матери, и та подхватывает ее на руки. Надо попытаться. Ради жены и ребенка. Я обнимаю обеих. Сабрина вздыхает в моих объятиях. Аскалон отталкивает мое лицо. Давняя стена дает трещину.

– Я вас люблю, – с трудом выговариваю я. Не потому, что это неправда, а потому что мне всегда трудно давались эти слова.

– Я тебя тоже люблю, – говорит Сабрина.

Я качаю головой.

– Когда явятся федералы с прокурором, скажешь им, где меня найти. И Акиму, когда очнется, скажи спасибо за все.

– Он просил кое-что тебе передать.

– Что?

Она вынимает что-то из кармана, бросает мне. Драгоценный камень.

– Он сказал, чтобы ты засунул его себе в жопу.

Я улыбаюсь и кладу камень на столик.

– Я…

Сабрина кивает.

– Верну ему залог, когда тебя оправдают.

Я смотрю на нее.

– Прости за все.

– Ясное дело, – говорит она. – Возвращайся целым и невредимым.

Я смеюсь, представив себя возвращающимся по кускам. Аскалон тычет пальчиком мне за спину.

– Зе, – чуть слышно говорит она.

У нее это значит – зеленое. Я оборачиваюсь, куда она показывает.

– Зе, – повторяет Аскалон.

Мы с Сабриной озадаченно переглядываемся. Аскалон все тычет пальцем.

– Кла, – говорит она.

Красное. Мы оба оглядываем комнату. Нет здесь ничего ни красного, ни зеленого. Аскалон снова указывает мне за спину.

– Зе. Кла, – говорит она.

Я озираюсь, ожидая увидеть зависшее над собой привидение. Но ничего не вижу. А потом начинаю различать. Слабенькие струйки. Я прослеживаю их глазами.

Они тянутся от камня.

Я трогаю себя за нос. Ничего она не пыталась в меня подложить. Она что-то искала. Подняв камень, я подставляю его под рентгеновский луч. Проступает голубая проекция. Вон он, в самой середине – крошечный чип. В крошке нитрида галлия можно сохранить историю целой жизни. Все, что видела и делала Акира от возникновения своего первого и единственного ИЭ.

А может, там пусто и память чистая.

Я оглядываюсь на Аскалон. Она улыбается, словно понимает, что я наконец разглядел то же, что и она, и это нас сближает. У нее такая же синестезия. Вот вам и игра воображения. Это настоящее, в генах – и наследуется.

– Извини, малыш, – говорю я. Аскалон глядит на камень и хлопает в ладоши.

Сабрина хватает меня за плечо. Я смотрю на нее. Едва ли она уловила, что видим мы с Аскалон.

– Что там?

Я киваю на голопроекцию.

– В камне скрыт чип с данными.

Сабрина щурится.

– Зачем?

– Это ее ИЭ.

Я беру камень в руки, подставляю к лучу, и свет отражается в сотнях зеленых граней. Немыслимая ценность! Не камень – то, что внутри. Разум богини.

– Вот зачем Аскалон Ли тебя прощупывала, – говорит Сабрина. – Его и искала.

Я киваю.

– Акира оставила его мне. Почему? – Я спрашиваю не столько Сабрину, сколько самого себя. Акира могла бы его уничтожить или вовсе не создавать.

Сабрина вглядывается в крошечный чип.

– Хотела, чтобы ты с ним что-то сделал.

Я поворачиваюсь к жене.

– Что? И почему она выбрала меня?

Она пожимает плечами:

– Кого же еще?

Я снова всматриваюсь в крошечное пятнышко. Такое мелкое, что можно принять за трещинку или щербинку. Я бы его и не заметил, если бы не слабенькое зеленое и красное свечение – запах или частицы, скрытые окружающим их плотным кристаллом. Сабрина права. Черт, у нее никого не осталось. Только я. Я отгоняю застарелое чувство любви и восхищения. Смотрю на Сабрину в надежде, что ее лицо поможет в этой борьбе.

– Вот зачем Аскалон изрезала свою мать, – говорит Сабрина. – Искала.

– И потому же оставила меня в живых.

– Понимала, что Акира передала бы его тебе, даже не предупредив.

Я прячу камень в карман.

– И понимала, что Акира оставит понятные одному мне подсказки. Мне потребовалось время, чтобы его обнаружить.

– Ты же не собираешься его отдавать? – спрашивает Сабрина.

– Не знаю, что буду делать, но им обеим нет места в нашей жизни, – вздыхаю я. Эта безумная парочка гениев слишком велики для жизни. А вдруг они урвут шанс начать все заново? Люди как правило используют ИЭ для общения. Делятся фривольными шуточками. Снимают себя за едой. В постели. Когда ведут себя как животные, только в усовершенствованной среде, которая будто бы позволяет нам считать себя высшим видом. Они питаются от ИЭ развлечениями. Сплетничают. Играют. Гуляют в виртуальностях. Купаются в них. Топятся в них. Ухватывают пятнадцать минут науки и воображают себя экспертами. Некоторые завещают уничтожить данные со своего ИЭ после смерти. Другие нанимают редактора, чтобы подчистил историю, сделав ее связной и возвышенной, и после того публикуют или оставляют детям. А эта пара использовала его для хранения созданных ими знаний. Одна держала ИЭ в себе, вероятно где-то поблизости от мозга. Другая – в глазу. Они напрямую связали техническое устройство с сознанием. В голове у меня бурлят мысли: какие возможности! Запрограммировать подсознание на выполнение обыденных действий, как мозг приказывает легким дышать, а сердцу биться. Конечно, многие станут использовать его, просто чтобы усилием воли включать какие-нибудь видео, но некоторым мозгам такая технология даст ужасающие возможности. Не следует ли ее уничтожить?

– Будь осторожен, – просит Сабрина.

– Неохота мне ее убивать, – говорю я.

– Меня больше волнует, как бы она тебя не убила.

Я глажу Аскалон по головке. Какие тонкие, какие мягкие волосики.

– Если я не вернусь…

– Я ее убью, – договаривает Сабрина.

Я ей верю. Я подхожу к ближайшей полке, шарю в аптечке и нахожу то, что искал. Прячу в карман, целую Сабрину и выхожу. Пора мне разложить все по полочкам. Хватит думать о семье ради семьи. Пришла пора хорошенько, с пеной у рта поразмыслить о том, что мне ненавистно. О тех, кто издевается над проблемами нашего «первого» мира. О дерьмовых рассуждениях привилегированного класса, например такой: «Воображаемые проблемы бывают хуже реальных». Не бывают – разве что для тех, у кого нет реальных проблем.

Залезая в вертун, я обдумываю дурацкий процесс перед большим жюри, в который меня втягивают федералы. Стоит мне поскользнуться, подставят и упекут за решетку. Большая часть преступлений противозаконны везде и всюду – как воровство, нападение, убийство, – но вот ложь различается по форме и степени. Клевета, мошенничество, обман в рекламе, лжесвидетельство. Супругам и детям лги, сколько вздумается. Главное, не лги властям.

Я взлетаю под завывания ветра. Надвигавшийся тропический шторм рассосался до области пониженного давления. Я смотрю вниз, на нелепую роскошь акимовского имения посреди океана. И заставляю себя его возненавидеть. На хрен Большие Деньги. А тех, кто попроще? И их туда же. Все мы одинаковы. Всем хочется что-то значить. Мы стремимся к знаниям, чтобы придать себе важности. Как только учение перестает влиять на жизнь, мы перестаем учиться. Мы собираемся стаями, наслаждаясь своим превосходством над рыбами и зверями, а отличаемся от них только осознанием своей смертности.

К тому времени, как я, пробившись сквозь сырой взбаламученный воздух, приземляюсь на стоянку в полумиле от входа в Вулкано-виста, во мне мало что остается, кроме печали. Скоро уходить. Я не хочу уйти так, как шеф Чань, озлобленным стариком. Или параноиком-отшельником вроде Акиры. Умереть от руки собственной дочери. Не хочу, чтобы меня застали врасплох, как Джерри Колдуэлл или тех невинных, кого я сам уложил в землю. Сейчас темно, и я прохожу по садовой дорожке к глубоскребу под истекающими влагой деревьями. В тусклом свечении полипов, усиливающемся с моим приближением, мошкара пьет слезы спящих птиц.

Впереди света больше. Сотни, если не тысячи светлячков собрались перед огромной аркой Вулкано-виста. Шум. Суета. Люди. Не включил ли кто пожарную тревогу? Едва ли в такой поздний час. Никому не нравится, когда его среди ночи выдергивают из постели, а Большим Деньгам, населяющим нижние уровни глубоскреба, хватает влияния, чтобы такого не случалось. Вступив на открытую площадку, я вижу что-то похожее на бдение со свечами. Толпа тянется к арке, как растения к солнцу. Я протискиваюсь между людьми. У всех на руках бусинки памятных браслетов. Я слышу шепотки.

– Ее видели, – говорит какой-то старик.

– Она там, внизу. Живая, – отзывается молодая женщина.

Я пробиваюсь в первые ряды. Копы установили перед входом барьеры. На месте работает несколько новостных групп. Я высматриваю под аркой болтающего с охраной начальника полиции.

Налетает сильный шквал, и вся толпа ахает.

Тысячи крошечных свечных огоньков взлетают и куполами медуз уплывают в темное небо. Толпа в изумлении смотрит на них. И начальник с охранниками смотрит вверх, тычет пальцем.

– Видите, она жива! – восклицает кто-то.

Я почему-то жду, что начальник встретится со мной взглядом, но нет. Он смотрит, как разлетаются по небу плывущие огоньки, и на глазах у него слезы. Невероятно! Он всхлипывает. Все, кто мне попадается, держат перед собой горящую лампочку – как подношение – и ждут, что и эти вслед за другими вылетят из рук. Я слышу новые крики.

– Она восстает, – кричат люди. – Возвращается к нам!

Я обхожу заграждение и продвигаюсь ко входу. Оборачиваюсь посмотреть и вижу, что начальник с охраной по-прежнему зачарованы зрелищем. Оглядываясь, я не замечаю выходящей из вестибюля девчушки, и мы сталкиваемся. Ее горящая лампочка выскальзывает из рук и падает на пол. Мигает и гаснет. Девочка плачет. Я проскальзываю в дверь, и гомон толпы затихает.

Ступаю по выстеленному солнечными панелями полу, прохожу под хрустальными, наполненными водой люстрами, в которых по ночам светятся голубым люминесцирующие водоросли. Дойдя до лифта, я запускаю сканирование. Двери раздвигаются. Я захожу и начинаю спускаться.

На сей раз я не смотрю на себя в зеркале. Я всю треклятую жизнь только тем и занимался. Чтобы вернуться целым и невредимым, я должен научиться видеть одновременно прошлое, настоящее и будущее.

В сумеречной зоне мимо проплывает рыба-химера. Выпуклые ярко-зеленые глаза глубоко сидят в прозрачном черепе, светящемся в ночи как кабина амфиба. Мне вспоминается, что химера способна заглянуть себе в голову. И мне надо бы так же.

О чем хотела напомнить мне Сабрина? Что наш инстинкт самосохранения, так легко позволяющий забыть о травмах, в то же время мешает реагировать на вызовы и ловить второй шанс. Она, как обычно, права. Я вспоминаю ее слова, проходя по шатким мосткам между травмой и последним шансом. Только бы мне не забыть дорогу обратно.