Я сплю и знаю, что сплю. Мне снится простой сон. Я просыпаюсь. ИЭ показывает 1:54 ночи, так что я засыпаю снова. Проспав, по ощущениям, несколько часов, я вновь просыпаюсь. По-прежнему 1:54. Я встаю, но суставы не скрипят по-утреннему. Сразу приходит в голову, что я умер. Делаю шаг. Получается, значит, пространство никуда не делось. А вот насчет времени не уверен. По-прежнему 1:54. Я ложусь, говорю себе – да пошло оно все! – и снова засыпаю.

На этот раз я прихожу в себя на борту частного межконтинентального шаттла Акима, в спальной каюте на корме. Первым делом спрашиваю, который час. Почти сразу вспоминаю, что мой ИЭ остался у Чаня, сгорел вместе с его. Тогда я обшариваю карманы и с облегчением убеждаюсь, что глаз Аскалон на месте. В постели рядом со мной останки шефа, скрытые пластиком. Я сосредотачиваюсь, высматривая исходящую от них зелень, чтобы показала, куда двигаться. Ничего. Я выглядываю в окно. Мы в режиме погружения спускаемся из стратосферы. Приподнявшись, я обвожу каюту взглядом – она украшена витринами с древнеримскими артефактами. Это наше с Акимом общее хобби – интерес к Римской империи, только мой сводится к загруженным в ИЭ историческим голопрограммам, а его, денежная, версия – к скупке бесценных шестигранных игральных костей. И бронзовых наконечников. И разнообразных монет. В самой большой витрине что-то похожее на хирургические инструменты; я поеживаюсь, глядя на них.

Открывается дверь каюты, входит Аким, за ним армейский медбот. Только при виде этого дрона до сознания доходит боль.

– Где Сабрина? – спрашиваю я.

– В кресле второго пилота, – говорит он. – Она сейчас от тебя не в восторге.

– Так я и знал.

– К тому же, – Аким кивает на труп шефа, – ей пришлось грузить на борт то, что от него осталось. Я, когда она принялась собирать кости, решил, что она сбрендила, но она говорит, эти улики помогут снять тебя с крючка. Ты никогда не задумывался, стоишь ли ты того?

– Каждый день, – киваю я.

– Она рассказала мне про это дело с большим жюри. Что за дела, черт возьми? – спрашивает Аким.

– Лучше тебе не знать, – отвечаю я. – Слушай, друг, держись от этих дел подальше. Я сейчас хуже змеиного яда.

Аким со вздохом кивает.

– Медбот тебя залатал. Рану залил лечебным гелем. И накачал болеутоляющими, так что ты пока осторожнее.

– Спасибо. – Я киваю на ящик с хирургическими инструментами. – Хотел тебе сказать. Вот уж на что бы сейчас глаза мои не смотрели.

– Это с раскопок под Везувием. – Он открывает витрину и один за другим вынимает инструменты. Я только теперь замечаю у него на руке браслет в честь Акиры.

– Щипцы, – перечисляет он. – Скальпель. Катетер. Вагинальное зеркальце. Не так уж мы далеко ушли с тех времен.

Я заставляю себя подняться. Все тело скрипит, особенно бедро и плечо. Подойдя к витрине, я оглядываю инструменты древнего хирурга, и меня бьет дрожь. Вспоминаю лекцию шестидесятилетней давности на курсе по Древнему Риму. Вспоминаю пятого императора, Нерона, и легенду, что он при пожаре Рима играл на скрипке – совершенно неправдоподобную, потому что скрипку тогда еще не изобрели. Все это было 2200 лет назад, и я задумываюсь, что сойдет за легенды и факты через 2200 лет после нас. Останется ли Акира богиней? Затмят ли ее «достижения» преступления, совершенные ради величия? Ее преображение отозвалось на дочери, продолжающей цепь убийств.

Я снова оглядываюсь на останки шефа. Ни малейшей зелени. Чувствую себя обделенным. Хочу отбросить это чувство, но мне отчаянно нужна путеводная нить. Запах амбры. Так пахло от шефа, но почему только в тот момент? Из-за силы ее стремлений?

– Ты, наверное, еще не слышал, – говорит Аким.

Я оборачиваюсь к нему.

– Чего не слышал?

– Островитяне превращают гробницу Акиры в туристический городок. Добиваются, чтобы ее останки после кругосветного турне там и захоронили.

Гробница – работа Аскалон, а не Акиры. Интересно, знают ли островитяне, для кого стараются. Я присматриваюсь к браслету Акима. Бусины из чистой платины. Большим Деньгам и поминки дороже обходятся.

– Где она сейчас?

– Погребальное шествие отложено на неопределенный срок.

– Почему?

– Слишком много народу желает видеть тело.

Я качаю головой.

– Поверь, это они зря.

Мне хочется рассказать ему о предсмертных словах шефа Чаня. Но он меня опережает.

– Меня все это уже утомило, – говорит он. – Все только о том и говорят. Акира меня достала.

– Спасибо, Аким, я у тебя в долгу.

– Так отплати услугой за услугу.

– Что надо сделать?

– Когда сядем, извинись перед женой. И…

– Что «и»?

– И кончай со своими безумными выходками.

Аким выходит за дверь. я обдумываю его слова. «Безумные» – это слабо сказано. За последние пять суток я нарушил инструкции по поведению на месте преступления, утаил важную информацию, лишился работы, чуть не бросил жену и ребенка, грозил нагреваемым ножом одной из лучших друзей, сжег мавзолей, чуть не отправился по своей воле в тюрьму, рискнул на меняющую жизнь глазную операцию и слетал в оклахомскую Маскоги, чтобы посмотреть, как попугаи раздирают человека на части. Что за чертовщину я творю со своей жизнью? Мне восемьдесят, а чувствую я себя на все двести. Но я еще не устал. Вопреки всему я ощущаю себя более живым, чем в тот день, когда Акира нашла меня на Вулкано-виста и попросила о помощи. Аскалон так же властна надо мной, как ее мать. Надеюсь, это не потому, что она опоила меня или подложила в мозг что-то взрывоопасное.

Я достаю из кармана ее глаз, рассматриваю. Красивая вещица. Меньше ИЭ – блестящий птичий глаз, желтый с черным зрачком. У всех в глаза встроены крошечные мини-сингулярности. Ее глаз не фасетчатый, как обычные ИЭ. Он гладкий. Идеальный. Кроме свисающих биоволокон, соединявших его с мозгом Аскалон. Невероятная техника. Может, она и в самом деле не уступает матери умом. Будь у Акиры такой глаз, я бы заметил.

Что до Аскалон, я не хочу с ней воевать. Не хочу ее убивать. И определенно не желаю знать, чего она хочет добиться. Потому что боюсь обнаружить, что хочу того же. Я вновь осматриваю глаз и воображаю его треснувшим, как одно из куриных яиц Акима, – желток облепил шаманский посох, открывающий прошлое. Только не мне.

И тут волокна начинают ссыхаться, словно смерть запустили в ускоренной прокрутке. Корешки отваливаются от глаза. Затем из него волнами изливается зелень. Может, меня слишком сильно накачали химией. Не хочу смотреть и все-таки смотрю. Зелень вытягивается, удлиняется, окружает глаз, обвивает его цветными вихрями. Я жмурюсь и снова открываю веки. Струйки зелени не исчезают. Я пытаюсь их сдуть, но они не расходятся. Струйки не рассеиваются от дыхания, а раскручиваются еще быстрее, волчком. Желтый глаз в упор смотрит на меня. Мне бы спрятать его в карман и списать все на наркотический бред, но я снова дую.

Глаз начинает вращаться. Он взлетает с моей ладони. Я отступаю на пару шагов.

Красные и зеленые струйки, вращаясь, расходятся, задевают стены каюты. Я уже прижимаюсь спиной к окну, глядя, как спирали миниатюрной галактики заполняют комнату. И тут до меня доходит запах. Запах амбры силен как никогда. И звучит музыка – поначалу тихая, но быстро становится оглушительной. Песня Аскалон бьет в барабанные перепонки.

Я затыкаю уши, и музыка гремит еще сильней. Я снова закрываю глаза. Чувствую, что из глаз текут слезы. Я их открываю. Столько зеленого и красного я в жизни не видел. Густые краски меня душат. Я гадаю, наяву ли это? Как вышло, что Акира не обнаружила этого устройства еще тогда? Мне вспоминается игрушечный мяч, убивший шефа с капралом. И тут до меня доходит. Акира в таком устройстве не нуждалась. У нее в кармане был Идрис Эшана, изобретатель ИЭ. Ей довольно было проследить несколько связей в мозгу дочери и связать их со своим продвинутым ИЭ. В сонных видениях Аскалон Ли видела мать со скальпелем. Она усыпила дочь, не просто защищая себя. Она ввела дочь в спячку, чтобы ее изучить. У Акиры был ИЭ.

Схватив глаз, я выбегаю из каюты. Аким переобувается, сидя на стуле. Я пролетаю мимо. Он встает.

– Что такое?

Глаз в моем кулаке пытается раскрутиться. Я оборачиваюсь.

– У тебя есть те перчатки?

– Они всегда при мне.

Он вытаскивает их из заднего кармана. Я хватаю одну и зубами натягиваю на руку. И, натянув, зажимаю глаз в усиленной хватке.

– Выбрасывай посадочную капсулу, – говорю я.

– Рехнулся? На такой скорости?

Справившись со второй перчаткой, я направляюсь к лифту мехотсека. Аким спешит за мной.

– Ума лишился?

В зал выходит из кабины Сабрина. И говорит, опешив:

– Ты что затеял?

Я и хотел бы ответить, но времени нет. Я вхожу в лифт, закрываю дверь. Она окликает меня. Я опускаю глаза на кулак. Между пальцами перчатки пробиваются зеленое и красное. Если мне когда-то и хотелось их не видеть, так это сейчас. Лифт останавливается в механическом отсеке. Я выхожу и бросаюсь по узкому проходу к посадочной капсуле. Надеюсь, что шаттл выдержит и что я успею вовремя.

Я нахожу рычаг сброса и налегаю на него. Громкий гудок. Красная вспышка. В отсек врывается воздушный поток, меня чуть не выдергивает наружу. Я цепляюсь за рычаг. Посадочную капсулу вырывает из фюзеляжа. Шаттл падает камнем. Я думаю, не ошибся ли, но перед глазами снова мой зажатый кулак. Да, раньше мне случалось ошибаться, но сейчас, в этот раз – нет. Зеленое и красное вытекают нескончаемыми струями. Я выпускаю глаз. Его выносит из шаттла, и тут же гремит взрыв.

Ударная волна бьет по машине, она рокочет и гудит громче прежнего. И опускает нос, устремляясь вниз. Отказал двигатель. Я держусь и надеюсь, что Сабрина с Акимом сумеют выровнять машину. Сила воздушного потока вот-вот сдерет с меня кожу. Шаттл понемногу выравнивается, замедляет ход, но пронзительная сирена не умолкает. На месте посадочной капсулы теперь дыра в полу. В нее видно, что мы выбрались из шквального ветра. Теперь под нами только океан. С такой высоты волны и гребни кажутся замерзшими. Умом понимаю, что самое время молиться, но я не паникую. Я спокоен и могу рассуждать. Может, это от лекарств. Или нет. Мелькает внизу краешек острова. Может быть, пляж. Мне представляются играющие на нем дети, они строят песчаные замки. Потом все затягивает облачность. Шаттл трясется. Трясется в агонии. Мне ничего не остается, как держаться, а мысли несутся одна за другой. Я говорю себе, что сознание – просто средство, позволяющее мозгу использовать воспоминания для предсказания будущего. Мы предсказываем самих себя. Стоит перестать, нас накрывает ужас небытия. Я приказываю себе не пугаться, а встретить его с распростертыми объятиями. Я так устал предвидеть. Я рассчитывал, что избавившись от дальтонизма, разбавлю уникальный психоделический коктейль в моем мозгу. Ошибся. Поставил себе ошибочный диагноз. Может, я уже наполовину безумен. Я говорю себе, что все мы просто песчаные замки, которые смоет подступающий прилив.

И тут шаттл дергается, силясь уйти от ожидающего внизу. Мы наконец касаемся поверхности океана. Удар. Я больше не размышляю, я просто держусь. Шаттл всплывает и снова падает. Гудок обрывается. Фюзеляж раскалывается надвое, я в той части, которую относит прочь и переворачивает. Отсек замирает, не успев заполниться водой. Я выпускаю рычаг и с плеском рвусь наружу, но все вокруг тонет слишком быстро, и обломок погружается проломленным концом вперед. Я всеми силами рвусь вниз. Успеваю протиснуться в трещину и разворачиваюсь вверх. Воздух на исходе.

Вынырнув, я жадно дышу, потом, опомнившись, плыву между обломками, высматривая Сабрину с Акимом. Не понимаю, как я уцелел. Что ж, мы, когда все против нас, никогда не понимаем, как уцелели. И благодарим невидимые силы – богов или идеальную версию самих себя. А потом теряем страх и рискуем все отчаянней, пока не проигрываем ставку. Я надеюсь, что жена выжила.

Я замечаю слева плывущую Сабрину. Меня захлестывает облегчение. Отгоняя боль между лопатками, я плыву к ней. Мы встречаемся.

– Что это было? – спрашивает она.

– Глаз Аскалон. Самоликвидация. Аким?

– Не знаю. Когда стали падать, он ушел в кабину к управлению.

– Черт. Мог там застрять.

Я ныряю, но в воде плохо видно. Глубина большая. Выскакиваю на поверхность. Кабины не видно. Я ныряю так глубоко, что едва не лопаются барабанные перепонки. И с удивлением чувствую, что меня кто-то тянет. Это Сабрина. Я стряхиваю ее руку и погружаюсь дальше, но с глубиной видно все хуже. Тяжело дыша, возвращаюсь на поверхность.

– Не надо! – кричит Сабрина.

– Что?

Она показывает. Там, куда указывает ее палец, я вижу надувной плотик. На нем подплывают Аким с медботом. Вблизи я вижу, что медбот гребет, а Аким развалился, заложив руки за голову. Он с ухмылкой покуривает сигару. Я мотаю головой. Вот поганец!

Он вытягивает нас с Сабриной на плотик. Медбот принимается за меня.

– Кой черт вытащил тебя из кабины? – удивляюсь я.

Аким пожимает плечами.

– Я всю жизнь в океане. Он никогда меня не убьет. Я заговоренный.

Сабрина качает головой. Я обвожу взглядом горизонт, пытаюсь сообразить, куда нас занесло. Понятия не имею. Аким предупреждал, чтобы я не оставлял у себя этот глаз. Но ведь она, если бы хотела, уже не раз могла бы меня убить. Значит, я зачем-то нужен ей живым.

Глядя на восток, я представляю поднимающийся из океана глаз. Он выворачивается красно-зеленой плотью наружу. Первыми вываливаются мозги. Молнии разряжающихся нейронов. Потом из мозга выделяется спинной мозг, тянется к поверхности воды. Бьет молния, розовая вспышка, раскат. Возникающие органы пульсируют, и из каждого бьет молния. Из спинного мозга щупальцами тянутся к органам нервы. Теперь кости, мышцы. Кожа в мраморных красных и зеленых прожилках. Мифическое морское чудовище шаг за шагом возникает из разобранного спасителя. Это не Акира сделала из меня игрушку. Это Аскалон подсунула пианино в Око Спасителя и навела меня на тот мавзолей. Это она привела меня к Джерри и ее картине, потом примазала к убийству Джерри. Может быть, она подкинула мне драгоценный камень, позволивший выплатить залог. Она знала, что я навещу шефа Чаня. Предвидела каждый мой шаг, разыгрывала меня как пешку. Но почему меня?

Я, не сводя глаз с бредового видения, замечаю забавную штуку. Оно больше напоминает не Аскалон, а Акиру. Оно поет знакомую песню. Строки видятся мне красными. Я закрываю глаза, не хочу больше видеть, но это не помогает, песня все равно слышна. Некоторые буквы в строках делаются ярче.

Выделенные буквы становятся все жирнее, остальные гаснут. Скоро передо мной строка:

Аскалон – спаситель. Аскалон – Я. Дочь. Дио.

Не знаю, что она в меня подложила, но оно заставляет увидеть. Я бы вырвал это из себя, да не знаю как. Меня встряхивает Сабрина. Я оборачиваюсь к ней, потом обратно. Ни чудовища, ни букв. Только летящий нам на помощь вертун береговой охраны.

– Ты куда смотришь? – спрашивает Сабрина.

– Даже знать не хочу, – вставляет Аким. Его прерывает кашель. – Давненько я не курил.

Он снова кашляет, заходится кашлем. Изо рта летят красные брызги. Он выбрасывает сигару за борт. Сабрина не сводит глаз с вертуна, словно подгоняет его усилием воли. Медбот перебирается от меня к Акиму.

– Дио, – шепчу я.

Аким отмахивается от бота.

– Что ты сказал? – спрашивает он.

– Дио, – говорю я, – что это такое?

– А говорил, что изучал историю Рима. – Аким смеется и снова кашляет.

– Не разговаривай, – советует Сабрина. – У тебя внутреннее кровотечение. Вертун уже рядом.

– Тогда да поможет мне дио, – говорит Аким. Я смотрю на него. – Дио, – говорит он, – означает «бог». От латинского «деус».

Акима бьет неудержимый кашель, а у меня снова разыгрывается фантазия. Девочка рождается безупречной. Все ее уродства во чреве передались сестре. Потом мучительное одиночество, жажда вместить в себя сестру. Она отвергнута отцом. Отвергнута матерью. Оба не желают видеть перед собой напоминание о том, что оставили у водопада. Тогда она переделывает себя в нечто большее. Ее и такой отвергают. И долгий сон, от которого не спасет никакой принц. Ей больше нельзя быть Аскалон. Никто ее не примет.

Я вспоминаю померещившееся в океане чудовище. И молюсь, чтобы оно не было настоящим. Но я видел его так же ярко и ясно, как впервые увиденное красное и зеленое. И знаю, что оно здесь.