Шеф администрации Чань проживает в Оклахоме, в городке Маскоги на полсотни миль к югу от Талсы, южной оконечности Большого Отстойника. Коротая перелет, я запрашиваю у ИЭ Шелли. Он для начала выдает невразумительную старомодную поэзию какого-то типа. Затем извещает, что у поэта-романтика была жена – автор «Франкенштейна». Название, конечно, знакомое, но я не читал. Прослушав примерно десять процентов, я прихожу к выводу, что только буйный псих дочитает это до конца, а тем более будет цитировать наизусть. Характерно для этой парочки, мамаши и дочки.

Я пролетаю над огромными башнями из мусорных брикетов, занимающих 200 000 квадратных миль грязной лужи, раскинувшейся вокруг озера Мичиган. Когда грунтовые воды стали убивать людей, большая часть населения Среднего Запада эмигрировала, и власти решили занять освободившееся место государственной помойкой. Потом стали ради прибыли принимать заграничный мусор. На эти деньги оплатили войны Бури в Пустыне – войны не между государствами, а между властями и корпорациями. Пришлось повоевать, чтобы снять мир с иглы ископаемого топлива – так же, как пришлось воевать за отмену монархий, рабства и геноцида. Я захватил самый кончик Бури в Пустыне, а эмиграция из Отстойника закончилась до меня. По слухам, среди гор мусора в тоннелях еще обитают бедняки – Нули, о которых никто ничего не знает.

Маскоги в давние времена был речным портом. Такие вымерли вместе с серебряными рудниками и ранчо для туристов. В водах еще полно пенициллина – от тех времен, когда мы отчаялись спасти сушу и, еще до моего рождения, обратились к океану. Маскоги – один из немногих городков срединной Америки, сохранившихся от двадцать первого века, он все еще питается по проводам и кабелям. Как многие другие, он так и не оправился после Отстойной миграции и Великой Солнечной бури, что в нашем с Акирой детстве обрушила самолеты с небес. Он, как и окрестные поселения, в одном хромом шаге от города-призрака. Пока частный шаттл Акима, работающий на человеческих отходах, пролетает над этой пыльной лощиной, я вспоминаю слова, когда-то сказанные Акирой. Та же мысль приходила в гибернации Аскалон Ли. Что все мы живем в зомби-галактике, погибшей миллиард лет назад. Вращаемся вокруг оживленной звезды, собранной из космического мусора от предыдущей. Мы, как и Маскоги подо мной, что-то значим только для нынешних обитателей планеты.

Приземлившись на заброшенной посадочной полосе, я запрашиваю у ИЭ транспорт до городка. Он вызывает для меня такси, и я усаживаюсь ждать. Удивляюсь при виде громыхающего наземного автомобиля. Шофер – женщина с натуральной сигаретой в зубах, спрашивает, куда ехать. Я спрашиваю, знает ли она, где живет шеф администрации Чань. Она удивляется: какой еще шеф администрации Чань – насколько ей известно, в этих местах китайцев не осталось. Тогда я прошу отвезти меня в город. Она, кивнув, высаживает меня у хозяйственного магазина. Я никогда еще не бывал в хозяйственных магазинах и захожу посмотреть.

Я всегда считал, что «Сделай сам» вымерли вместе с речными портами, но Маскоги, похоже, только на нем и держится. Магазин набит пластиковыми трубками, фурнитурой, настоящими металлическими болтами и винтиками. Никого живого, кроме хозяина – очень высокого старика, ростом футов в семь, с катарактой и сутулой спиной. Он спрашивает, чем может быть полезен. Я уточняю про шефа администрации Чаня. Он, кивнув, сообщает, что старик живет в здании на старой Парковой площади. Говорит, ошибиться невозможно, это самое высокое здание в городке.

– Спасибо, – говорю я.

– А зачем он вам понадобился? – спрашивает хозяин.

– Хочу кое о чем спросить, – говорю я. – Слышал о нем кое-что, может и правду.

– Он живет на шестом этаже, – говорит хозяин. – В пентхаусе. Я там бываю раз в месяц, проверяю, все ли работает, иногда кое-что меняю.

– Как он? – спрашиваю я.

– Соревнуется с городком, кто кого переживет. Я бы поставил на него.

– Не в обиду будет сказано, вы-то зачем остались, если знаете, что город умирает?

Высокий старик ухмыляется.

– Для меня смысл жизни – поддерживать в нем жизнь. А для вас?

Я молча киваю.

– Пешком до этой площади дойду?

– Примерно миля по Тарстон. Сверните на углу Блэкстоун.

Я его благодарю. И понимаю, что безоружен – пусть незачем вооружаться для разговора со стапятнадцатилетним старцем. Но в моих жилах кровь пещерного человека, и я решаю прихватить что-нибудь – на всякий случай. Она ведь где-то рядом. Но по той же причине мне нравится, куда меня занесло – в места, где еще сохранились улицы и углы. И отсутствуют охранные устройства на присосках и раскрашенные татуировками подростки. Синюю женщину я замечу за милю, тем более при свете дня. Я покупаю подержанный нож с нагревающимся лезвием – он, пожалуй, старше меня возрастом. Кладу его в карман на другом боку от книги Аскалон и выхожу.

Странно себя чувствую, проходя по настоящей улице, застроенной бетонными домами. Обходя припаркованные машины с резиновыми шинами. Старомодные дроны моют окна и метут улицы. Проезжает зеленый фургон службы истребления. Я хватаюсь за рукоять ножа, готовый отплясывать танго, если фургон задержится и извергнет из себя неприятности… Истребители здесь как-то неуместны – окружающая среда и так залита ядами. Хотелось бы знать, куда он направляется.

За следующим кварталом улицы пустеют. Я воображаю себе живущих здесь людей и думаю, что они совсем такие же, как мы, остальные. Им это то волшебное, то жуткое монотонное существование представляется благом. Этакий ползающий по идеально ровному полу лязгающий измельчитель, гоняющийся за тем, чего нет. Я хочу верить в одну последнюю неожиданность: что когда у меня лопнут пружины и ремень безопасности, берегущий от неизбежной поломки, придет пугающая, скорбная, последняя боль. Он нее нет лекарства. От нее негде укрыться. Спросите Акиру, или Джерри, или Кэти, или Джона. Моих родителей. Тех, кого я убил. Я вспоминаю профессора Брум и гадаю, что изменилось бы, останься она в живых.

Выхожу на Парковую площадь, раскинувшуюся за большим деревом под неисправным колесом обозрения. Здесь стоит старый многоквартирный дом – причем под стариной я понимаю двадцать первый век – как высокая коробка, сложенная из шлакоблоков. Распахнув стеклянную дверь, я вхожу в вестибюль. Пол выстелен керамической плиткой. Сквозь трещины проросла трава. Сворачиваю направо, к лифту, и жму кнопку. Красную. Я уже заметил, как много в этом мире красных кнопок. Кнопка загорается, и двери лифта открываются на удивление быстро. Войдя, я вижу всего одну кнопку – на черной пластмассе цифра шесть. От остальных из стены торчат металлические проводки. Я жму на шестой. Лифт лязгает так, будто подвешен на старинных металлических цепях. Будь я машиной, тоже, наверное, так бы лязгал.

Лифт, остановившись, выпускает меня в пентхаус. На полу загнувшиеся по углам квадратики линолеума. Налево кухонька с потрескавшимися мраморными столиками. Белая бетонная стена подпирает потолок со странной, шелушащейся штукатуркой. Миновав кухню, я прохожу в гостиную. Диван в ней, думаю, когда-то был белым, а теперь бурый. И висит портрет. В глазах мельтешит, но я узнаю лицо. Брум. Висит на стене напротив дивана.

Прямо передо мной старик в инвалидном кресле за балконной дверью с ярко-зеленым остеклением. Я, откинув облепленные кошачьей шерстью занавески, выхожу к нему. Озираюсь – кота нигде не видно. Под портретом Брум медицинская кровать с функцией мониторинга. Трудновато, наверное, уснуть подключенным к этой штуке – только и ждешь гудка, возвещающего, что тебе конец. Я обхожу еще одну коробку на колесиках – предсказатель смерти, оценивающий шансы продержаться еще один день. Показатели у шефа – семьдесят пять процентов.

Я задерживаюсь у раздвижной стеклянной двери. Сквозь трещины балкона пробилось растение. В искусственной траве валяются осколки горшка. По искусственному стеклу вьются стебли. Кампсис, – определяет мой ИЭ. Я не вижу, откуда растут лианы с красными цветами – возможно, из пола или из вымерших нижних этажей. Садится солнце, и старик смотрит на огромное дерево, к которому слетаются на ночлег сотни зеленых птиц. Мне их толком не разглядеть. Они сливаются с такими же зелеными листьями. На ветру шум листвы похож на дождь. Это зрелище наполняет меня первобытной энергией. Я отодвигаю дверь и выхожу на балкон.

Шеф администрации Чань улыбается, завидев меня. У него мешки под глазами – как ракушки морских ушек. Едва ли он меня помнит. А я сам помню ли себя такого, каким тогда был? Он мне запомнился толстяком. В юности он застал куриный мор и питание кукурузным сиропом – еще до того, как унция свинины и говядины стала на вес золота. Сейчас, глядя на него, я думаю, что он, пожалуй, не был толстым. Просто такой крупный тип. А сейчас кажется маленьким, съежился в инвалидном кресле, поставленном на настоящие резиновые колесики. Скрюченным артритным пальцем он тычет в дерево.

– Я здесь сижу каждое утро. И каждый вечер. И не пойму, хоть убей, отчего эти брызги белого на листве? Краска? Занесенные с Отстойника яды?

Глядя на его добрую бессмысленную улыбку, я не соберусь с духом сказать, что эти белые брызги – птичий помет. И не знаю, как это я так быстро вычислил, что они такое. Может потому, что всегда замечал в жизни прежде всего дерьмо. Но теперь замечаю и другое. Например, что высокомерие заразительно. Шеф заразился от Брум, а я от Акиры.

– Я тебя помню, – говорит шеф администрации Чань. – Она говорила, что ты до меня доберешься.

Я откидываю капюшон.

– Я не собираюсь вас убивать. Я хочу знать.

– Что знать? – ухмыляется шеф.

Я опускаюсь рядом с ним на колени. Ноги у него укрыты толстым вязаным спальником – пушистые черные и красные лоскуты стекают к низу кресла.

– Брум была права? Не было никакого астероида?

– Она была мне женой.

Дует ветер. Шелестят листья, скрипит колесо обозрения.

– Извините, – говорю я.

Шеф глядит на меня.

– Мы не объявляли, потому что нас бы неправильно поняли.

– Предвзятость в политике, – киваю я.

– Я и был пристрастен, – говорит шеф. – Она была мне женой.

Я встаю на ноги – колени ощущают мой вес. Я оглядываю балкон.

– Она была права?

– Знаешь, для моих лет у меня очень неплохое зрение.

Я смотрю на дерево.

– А меня глаза подводят.

– Я ей верил, – говорит шеф.

Верил. Это тупик. Я снова опускаюсь на колени – напрасно, потому что колени и спина меня убивают, и кто знает, сумею ли я снова подняться. Я всматриваюсь в этого старика и думаю: может, по большому счету все сводится к вере и неверию, а математика – просто новейший инструмент рационализации, обманчивый, как любой язык. Инструмент, дающий победу в споре. Иначе ученые никогда бы не расходились во мнениях, никогда бы не спорили. Никогда бы не пересматривали своих позиций, не перекидывались бы на другую сторону. Помнится, Акира рассказывала про книгу, вышедшую после открытия Эйнштейна. Называлась она вроде бы: «100 ученых объясняют, почему Эйнштейн неправ». Может быть, даже математика сдается перед этим человеческим свойством – никто не хочет оказаться неправым. И я в том числе.

– Мы с самого начала знали, что она лжет, – говорит шеф. – Ну, жена знала. Но мы совсем неправильно подошли к делу. Нам почему-то казалось, что часики тикают. И зря. Мы могли бы потерпеть. Могли бы доказать, что все это, с Сэссё-сэки и проектом Аскалон, – афера, после уничтожения воображаемого астероида. Но Карлин была в такой ярости – она будто наперегонки с этим лучом спешила уничтожить Камень-убийцу. Она осаждала президента.

Я снова смотрю на огромное дерево. Птицы кружат над ним, чирикают, высматривая себе место. С толстых ветвей стекают полоски коры. Птицы похожи на ту, мертвую, что в руках у Аскалон на картине, только больше. Мне представляется, как шеф каждый вечер сидит здесь, глядя на закат и вспоминая, что потерял – что я у него отнял. Мне знакома боль, остающаяся после такой потери, и стыдно подумать, что я причинил ее другому ради спасения лжи.

– Доказательства? – спрашиваю я.

Шеф поднимает руку, хватает меня за грудки и притягивает к себе – для своего возраста он удивительно силен. Рука у него дрожит.

– Полное сканирование тела, – шепчет он. – Не забыл?

Я помню. Пьедестал, кольца голубого света.

– И что?

– Карлин. Она отчаялась победить Акиру расчетами. Она понимала, что проиграла сражение. Тогда она связалась с инженерами, которых подрядили собирать эту чертову машину. Те дали ей доступ, и она завладела данными сканирования Акиры. В частности – ее мозга. И передала их друзьям из Вашингтона.

– Совершено незаконно, – говорю я. – Эти данные были в моей юрисдикции, не в ее.

Чань фыркает.

– Что бы ты в них понимал? Потому их и оставили в твоей юрисдикции.

Я стискиваю зубы.

– И что с этими сканами?

– Те части префронтальной коры, где возникает ложь, светились новогодней гирляндой. Каждый день.

Я качаю головой.

– Это ни о чем не говорит. Мы даже на допросах этот метод не применяем.

– Не применяете из-за гражданских свобод, а то бы применяли.

Я сглатываю слюну.

– И что?

– Я сказал Карлин, чтобы молчала о тех сканах. Ты верно сказал, она действовала за пределами своей юрисдикции. А она не удержалась. Пошла с ними к президенту. Он посмотрел и говорит: «И что это такое? Расплывчатый снимок снежного человека? НЛО?» Карлин ответила, что это скан мозга Акиры Кимуры. А он взбеленился. Сказал, что сыт по горло. Сказал, что в течение недели ожидает ее отставки. Тогда мы и полетели в Морской город. Хотели предъявить эти сканы Акире и дать ей последний шанс признать ошибку, прежде чем мы взбудоражим Конгресс.

– Неудачный ход, – вздыхаю я.

Шеф кивает.

– Представляешь, какими бессильными мы себя чувствовали, когда только мы знали правду.

Я вспоминаю Акиру.

– Или как гордились собой.

Шеф угрюмо кивает.

– Не бывал женат на одержимой с миссией?

– Бывал. – Я вспоминаю Кэти.

– Ты бы сумел ее остановить?

Нет. Не сумел. Так же как Чань не сумел остановить Брум. Как Сабрина не сумела остановить меня. Хорошие люди поддерживают партнера, даже когда телега под нами разваливается на глазах.

– У вас остались эти данные? Неопровержимыми доказательствами их не назовешь, они довольно хлипкие, но остались или нет?

– Думаешь, я бы не опубликовал их еще тогда? Данные у нас отобрали. Засекретили. А после гибели Карлин Белый дом конфисковал ее ИЭ и похоронил под наслоениями грифов секретности. У меня оставались только мое слово и смутные научные пояснения, в которых я мало что понимал. Знал, что никто мне не поверит, но молчать не мог, даже если походил на сумасшедшего.

– И Белый дом все это покрывал? Не веря Акире?

– Как ты не понимаешь? В те времена политика требовала ей верить. Президент все поставил на нее. Ей почти все верили. Он при всем желании не мог отозвать проект Аскалон. Акира Кимура захватила власть над всей планетой.

– Почему вы рассказываете мне это сейчас? – спрашиваю я.

– Потому что ты спросил. Догадываюсь, что мне конец, и хочу, чтобы кто-то знал правду. И злорадствую, что знать ее будешь ты. Тебе от себя еще не тошно?

Он убедителен. Я не хочу ему верить, но против воли верю. Убийства растут из лжи. Я опускаю глаза на искусственную траву – в ней валяются мелкие обломки горшка, развалившегося, когда растение его переросло. И гадаю, сколько пришлось ждать, пока корни раскололи горшок. Глядя, как глубоко они ушли в потрескавшийся бетон, я гадаю, можно ли теперь удалить растение, не разрушив весь балкон. Нет, они, как и ложь Акиры, слишком разрослись, их уже невозможно ампутировать. Зря я сюда летел. В конечном счете заполучил только чувство вины, которое, если не остеречься, засосет как зыбучий песок.

– Не знаю, смогу ли что-то сделать, – говорю я. – Доказательств у вас нет, а у меня еще меньше того. И я должен думать о жене и ребенке.

Шеф фыркает.

– Самая обыкновенная трусость.

– Возможно. Но в конечном счете ее рассудит история. Без моей помощи.

– Я чуть ли не сорок лет ждал, – говорит шеф. – Подвела нас история.

– Ваша жена погубила себя желанием оказаться правой, – говорю я. – И вас. И меня. Может быть, нас всех.

– Правда разрушительна, – соглашается шеф.

Я ищу глазами птиц. Они уже расселись, забились в глубину кроны, не разглядишь. Они из Австралии, эти зеленые птички, и мне смешно видеть яркую тропическую живность посреди Оклахомы – может, они наклевались корма в Большом Отстойнике. Да и огромное дерево, баньян, выглядит азиатским или тропическим, и это здесь, в Маскоги, с населением, сколько я могу судить, из двух человек. У нас на островах такие вещи искореняют. Только аборигенные виды. Но здесь, в забытой американской глуши, природа ломится своей дорогой. Так устроен мир. Я достаю из кармана «Книгу Аскалон», роняю на колени шефу.

– Вам с вашей ненавистью к Акире это будет интересно, – говорю я.

Шеф поднимает книгу и щурится.

– Что это?

– У нее были дочери-близнецы. Одну она убила. Вторая… ну, с ней вышло иначе.

Шеф смотрит на меня.

– Ужасное существо.

– Как все мы, – пожимаю плечами я.

– У тебя есть шанс исправиться, – говорит он. – И исправить.

– Книга рукописная, – говорю я. – Вероятно, единственный экземпляр. Берегите ее. Я постараюсь, чтобы федералы за ней прилетели. Но вам, наверное, прежде захочется прочитать.

Я открываю раздвижную дверь и вхожу в дом. Иду к выходу. Шеф катит за мной.

– Ты ничего не намерен предпринять? – спрашивает он.

– Вы, шеф администрации, ничего не могли. Прошло сорок лет, я с недавних пор в отставке. Какого черта вы от меня ждете?

Шеф отвечает мне долгим взглядом, нагруженным сорока годами бессилия.

Я думаю о том, что мы сделали с миром. С нашей техникой, экологией, низким уровнем преступности и отсутствием войн. Каждый, у кого хватит крипто, найдет себе место в океане. У кого не хватит, затеряется в виртуальном мире по своему вкусу. Древний Рим, феодальная Япония, американский Дикий Запад – даже на декорации постапокалипсиса снова есть спрос – с закрытия предыдущего прошло достаточно времени. Мы живем не в утопии, но этот мир лучше того, какой был бы, не разрисуй Акира небо. Тот Шрам нас обуздал, он вечно напоминает, какое счастье – быть живыми. Этот мир лучше того, в котором довелось недолго пожить Джону. Кэти он бы понравился. Первая моя жена и дочь, вероятно, живут в нем – в ЕС. Без терроризма, глобального потепления и атомного оружия. Ни Пакистанской водяной мафии, ни мафии добытчиков губок в Южной Африке. Суданскую пандемию локализовали и уничтожили. Прекратили массовое выращивание скота с высоким выбросом метана, вроде коров и свиней. А куриный мор поневоле заставил нас перейти на более здоровую диету. Мы больше не пожираем стоящих на грани вымирания живых существ. Теперь диета растительная, пищу дает океан. Мы очистили его от пластика – Кэти могла бы торжествовать. Гигантские брикеты мусора стоят в длинной очереди на переработку. Мы целый век растапливали льды, до небес наращивали производство болеутоляющих, шопинг, гейминг, интернет-скроллинг и поклонение знаменитостям – так что сама земля хлюпала и колебалась под нашими ногами. А теперь всему этому конец. Аскалон достался лучший мир, чем мне.

Конечно, он несовершенен. Нам, тем, кто попроще, все еще приходится тянуть от получки до получки. Неимущие отделены от Больших Денег стеной из пуленепробиваемого стекла. Стена эта скоро станет прочней коры нейтронного карлика. Родители до сих пор спорят, кто больше вкладывается в оплату счетов, домашнее хозяйство и детей. Бедные страны – до сих пор изгои в глобальной экономике. На каждом континенте есть зоны отчаянной нищеты. У нас это Большой Отстойник. Сколько их, никто не знает, Нули не попадают в отчеты. Журналистика еще до моего рождения превратилась в пиар-службу. Новости о заговорах и бунтах, личных и глобальных, о появлении новых инфекций, по меньшей мере по одной на каждый вид, никогда не сопровождаются вопросами: как и почему. Единственный вопрос – «что дальше?», его и обсуждают.

И мы, конечно, остановили глобальное потепление. В сущности, Шрам Аскалона поразил нас будто стрела Купидона. Всю планету околдовал любовью. Но войны кончились, а вот резня случается. Грунтовые воды и пенициллиновые реки признали непоправимым ущербом, оценив, во что обошлось бы восстановление. От счетов за базовую терапию для частных лиц до сих пор дух захватывает. Как от счетов на присмотр за детьми. И еще проценты по закладным. И прочие счета, о которых мы забываем, пока смерть, этот универсальный коллектор, не явится за нашими обанкротившимися душами. Возросшую продолжительность жизни мы тратим на работу. И на более долгосрочные кредиты. Мы прячемся, мы бахвалимся, мы прикрываемся стенами из непробиваемого стекла. И к тому же лишились сигарет и жареной курятины.

Я размышляю, много ли значит вся эта неразбериха. Правда ли, что думать о семье – значит быть трусом. Мне и в самом деле страшно. Последние дни меня встряхнули. Обернувшись, я смотрю шефу в глаза – чтобы окончательный отказ выглядел не так грубо.

– Она умерла, – говорю я. – Чего вам еще надо?

Он озадаченно таращится на меня.

– Она не умерла.

Я недоуменно морщу лоб.

– Что вы говорите?

– Она была здесь позавчера.

Я разворачиваюсь к выходу. Не желаю иметь ничего общего с этим безумием.

– Она была там, внизу, возилась с колесом обозрения. Я решил, шпионит за мной или собирается убить. Я не первое десятилетие ее жду. Я хотел спуститься туда. Как я ни одряхлел, а ярость сильнее. Но пока я спускался, она скрылась. Я думал, ты потому сегодня и объявился. Она решила аннулировать мой проездной.

– Быть того не может, дружище. Я сам видел ее разрезанной на куски.

– Смотри. – Его ИЭ проецирует голограмму. Модель у него старая, глючная, но издалека женщина, взбирающаяся на колесо и созывающая к себе зеленых птиц, действительно похожа на молодую Акиру.

Аскалон.

Как только у меня в голове звучит это имя, я замечаю облачко зеленого дыма над головой шефа. И замираю на месте. Ясное дело, моя неумелая попытка избавиться от этой способности провалилась. Я думал, офтальмолог, дав мне возможность видеть зеленое и красное глазами, сломает ее механизм. Запаха я не ощущаю, но зеленый круг, расходящийся над редкими волосами, вижу отчетливо.

– Нет! – говорю я.

– Ты куда смотришь, – спрашивает шеф. – Ты меня слышишь?

Я пытаюсь отбросить видение. Наши ИЭ разом падают на пол, искрят, шипят. Я делаю шаг к коляске, чтобы затащить шефа в дом. И слышу музыку. Я останавливаюсь. Со скрежетом проворачивается колесо обозрения. Гремящий из него марш «Выход гладиаторов» будит сотни притихших с закатом зеленых птиц. Вся колония срывается в полет, застилает небо в тридцати футах от нас. Они кружат, дружно хлопая крыльями, скользят в воздухе, словно связанные одной нитью. Красивые птицы. Оранжевые клювы, желтоватые головки, зеленые тела, голубые копья хвостов. У всех общий предок.

И тут нить лопается. Они взмывают высоко, зелень перьев тускнеет. Долетев до крыши, они как будто зависают. Замирают с растопыренными крыльями, наподобие ярких оригами. А потом колония сминается, слипается в единый ком и несется прямо на нас.

Они с жутким визгом раздирают шефа на куски. Он визжит еще страшнее. Он пытается отмахнуться книгой, но она падает из рук. Я выхватываю нож и бешено размахиваю клинком, но их слишком много. Когда крик смолкает, я понимаю, что буду следующим. Я подхватываю с искусственной травы «Книгу Аскалон», ныряю в дом и захлопываю раздвижную дверь. К этому времени от шефа мало что осталось. Птицы обращаются против меня, налетают на стекло. Их туча, они перекрывают вид из окна. Все громче и громче гремит цирковой марш. Закаленное стекло дает трещину. Я нагреваю лезвие, хотя от такой тучи не отобьешься и огнеметом.

Как там сказала мне Аскалон? Что бы я ни сделал, она увидит.

От пернатого взрыва стеклянная дверь покрывается паутиной трещин. И тут цирковой марш смолкает. Птицы отлетают, возвращаются на дерево. Со скрипом останавливается колесо обозрения. Я отступаю на пару шагов и чувствую, что она здесь. Я оборачиваюсь.

Вот она, во плоти. Прекрасная и ужасная, как ее птицы. На долю секунды в ней больше от Акиры, чем в самой Акире. Потом проступают различия. С прошлого раза их стало меньше. Выше ростом, более мускулистая. Шрам. Хвост. Поблескивающий желтый глаз. Я, попятившись к стеклянной двери, бью в стекло рукоятью ножа. Проскакиваю за разлетевшуюся дверь, пячусь задом, поджимая пальцы на ногах, пока не чувствую спиной балконные перила.

– Отдай мне книгу, – говорит она.

Но я еще раньше того касаюсь книги накаленным клинком. Первую страницу охватывает пламя, труд ее жизни вот-вот сгорит. Аскалон бросается ко мне. Я подпускаю ее на вытянутую руку, а потом, не выпуская книги из рук, опрокидываюсь за перила. Аскалон хватает меня за лодыжки. Но я тяжелее нее. Ее утягивает следом – похоже, она в последний момент успевает зацепиться хвостом.

И вот мы с ней болтаемся на перилах вверх тормашками. Я держу нож и горящую книгу, она обеими руками вцепилась мне в лодыжки.

– Ты что думала, ты одна такая? – говорю я.

Она понемногу подтягивает нас вверх. Я раскачиваюсь в воздухе.

– Брось, – говорит она, – я же хочу тебе помочь.

Качнувшись, я втыкаю раскаленное лезвие ей в плечо. Она даже не морщится. Я готов поклясться, что улыбается. Но ее хвост слишком крепко обхватил перила. Я слышу, как они потрескивают. Бросив горящую книгу, я подтягиваюсь вверх по ее туловищу. Сейчас мне бы очень не помешали усиливающие захват перчатки Акима. Перила ломаются, но зазубренный кончик хвоста впивается в бетон. Я, встав на ноги, заглядываю через край. Аскалон вытаскивает из плеча нож. Я хватаю ее за хвост и тяну что есть сил.

– Понимаю, почему мать тебя любила, – говорит она.

Я спрашиваю себя, почему пытаюсь ее спасти, и сразу нахожу ответ. Потому что это трудно. Я вытягиваю ее на балкон. Мы оба валимся в оставшуюся от шефа лужу. Его кровь липнет к спине. Аскалон высвобождает из бетона кончик хвоста. Я выхватываю у нее нагретый нож, опускаюсь на колени, и все получается так просто, будто она сама позволила. Она все еще улыбается. Я останавливаю кончик лезвия в дюйме от ее глаза. Фальшивого, а не уцелевшего осколка ее матери. Ее улыбка не бледнеет. Она обхватывает мою руку и тянет лезвие на себя. Теперь сопротивляться приходится мне.

Попытавшись заговорить, я обнаруживаю, что в груди не осталось дыхания.

– Я хочу тебе помочь, – с трудом выдавливаю я.

– Хочешь знать, что я нашла, когда тебя прощупывала? – спрашивает она.

– Ты говорила, – отвечаю я.

Она улыбается, она вздыхает.

– А что тогда оставила, не задумывался?

Задумывался. Я снова представляю себя в пентхаусе Джерри, хвост Аскалон залез так глубоко, что кажется, проникает мне в мозг. Не ищет, а подсаживает в него что-то. Я задумался об этом, едва очнулся. Но не хватило духу там копаться.

– Так и знала, что ты, прочитав мои записи, бросишься к Чаню, – говорит она.

– Зачем ты его убила? Ему и тогда никто не поверил, а уж теперь тем более.

– Я храню наследие матери. Храню тщательней, чем она хранила. Заражение может начаться и от крошечной, незначительной с виду ранки. Теперь понял, на что я способна?

Я смотрю в ее безмятежное лицо и понимаю, что умнее всего будет ее убить. Но глядя на прямую борозду, пропаханную ото лба к щеке, я представляю себе девочку в красном свитере, поворачивающуюся спиной к матери, чтобы скрыть нанесенное самой себе увечье. И то же дитя, много лет спустя усыпленное Акирой. Ее разбудил не принц, а собственная воля. Она всегда одинока. Но она лжива и опасна – может быть, потому мать и уложила ее спать.

– Говори, где ты спрятал ИЭ моей матери! – приказывает она.

Меня бесит ее упорство.

– Даже будь у нее ИЭ, откуда мне знать, черт возьми?

– Найдешь. Никому другому она бы его не оставила.

– Даже искать не стану.

– Станешь. Тебя тянет к убитым.

Раз в жизни мне суждено превзойти Акиру. Не умом – это невозможно. Просто я окажусь лучше нее. А где-то в глубине души я действительно верю, что она получила по заслугам.

– Что ты задумала, меня не касается, – говорю я. – Только меня не втягивай.

– Ты не понял, – холодно говорит она. – Ты уже втянут. Ты вплетен в ткань. И я буду тянуть тебя за ниточки, когда понадобится. – Она ухмыляется мне в лицо. – Ты опять это видел, да?

Я киваю.

– Отчего тебе вздумалось расстаться с таким даром?

Я размышляю над вопросом.

– Ради душевного покоя.

– Дурацкая попытка ослепить самого себя. Теперь ты только наполовину зрячий.

Что-то острое впивается мне в спину. Кончик ее хвоста торчит из плеча. Я сжимаю рукоять ножа и тычу в желтый глаз Аскалон.

– Теперь и ты наполовину, – выдавливаю я.

Она наконец издает вопль и хвостом отбрасывает меня в сторону. Я сжимаю кулак и бью ей в висок. Мы оба удержались на ногах. Я стою, сжимая одной рукой накаленное лезвие, а другой – ее искусственный глаз – он вздрагивает, будто бьющееся на разрыв второе сердце. Меня, как и ее, не остановить. Ей бы пришлось меня прикончить.

– Твое время еще не пришло, – говорит она, держась так, будто я не лишил ее глаза. – Но мы оба скоро умрем.

Удивляюсь, как это я за долгий разговор у Джерри не заметил сходства ее голоса с Акирой. Может потому, что Акира никогда не безумствовала, как она. Или потому, что я ей поклонялся. Но заметив сходство, я проникаюсь ненавистью к Аскалон Ли.

– Ты меня не втянешь. Не отвяжешься – я тебя убью.

Она, подмигнув, выбирается на балкон.

– Глаз оставь себе. Хотя лучше бы тебе не видеть, что видела я.

Кончик ее хвоста выпускает механическую руку, и она перепрыгивает на огромное дерево, хватается этой рукой за ветвь. Шелестит листва, с криком взлетают птицы. Мне не разглядеть ее в густой массе зелени, да и разгляди – что бы я стал делать?

Теперь меня тревожат птицы. Попятившись, я спотыкаюсь о порог и поспешно поднимаюсь с пола. Заваливаюсь в комнату, рву на себе рубашку, сминаю в ком и зажимаю им рану. Я истекаю кровью. Быстро. Перешагиваю «предсказатель смерти» Чаня. Он показывает ноль процентов. Хотелось бы знать, для него или для меня. Мне страшно не нравится то, что она с ним сделала. Что я с ним сделал.

Я захожу в ванную шефа поискать полотенце, марлю или аптечку. Что-то такое он, в его возрасте, должен был держать у себя. Слева от раковины висит пара белых полотенец для рук. Сорвав их, я включаю воду. Первым делом подставляю под струю лезвие. Из раковины вырывается пар, обжигает мне лицо. Зеркало запотело. Я протираю его вторым полотенцем и смотрю.

В зеркале отражается преступник, весь в крови. Может, Аскалон права. Безнадежная была попытка – избавиться от дальтонизма, но что было делать, зная, что через него мной можно управлять? Жаль только, что я по-прежнему вижу, как видел. Нож еще не остыл, но теперь чистый. Я прижимаю его к ране, ору. Едва не теряю сознание. Повернувшись спиной к зеркалу, я снова прижимаю раскаленный клинок, на этот раз прижигаю с другой стороны. Роняю нож и падаю сам.

Почему-то перед глазами возникает моя дочка, Аскалон, играющая с цветными кубиками. Она бережно складывает восемь кубиков в башенку. А потом, по обыкновению, ее сшибает. Она всегда так делает. Пора мне возвращаться домой.

Я прихожу в себя. Обморок длился всего несколько мгновений. Пока поднимаюсь на ноги, соображаю. Где-то у меня ее ИЭ. Догадываюсь, что в нем все: расчеты, сон, великий заговор. Убийство. Ребенок, уничтоженный матерью. Я сдам это все федералам. ИЭ для большого жюри станет свидетелем лучше меня. Там должны быть и улики по убийству Джерри. Или Акиры. Или доказательства совершенных мною убийств. Довольно мне спасать свою шкуру.

Но чтобы у Акиры был ИЭ… быть того не может. Я бы знал. Я бы его заметил. Бедный шеф. Зачем Аскалон его убрала? Наверное, на ее месте я тоже стал бы параноиком. Он был последним из оставшихся в живых несогласных, но доказательств у него не было, только дикие обвинения. И зачем убивать его, старика, да еще устраивать столь продуманный спектакль? И тут я понимаю. Дело не в Чане. Спектакль предназначался мне. Вот что меня ждет, если не стану послушным.

Я направляюсь к лифту, совершенно не представляя, как мне добраться до шаттла Акима. Такси не вызовешь, я же весь в крови. И проклятых птиц я еще опасаюсь. Я нажимаю нижнюю кнопку. Она не загорается. Тогда я сворачиваю к лестнице и замечаю, что меня еще трясет. Остановившись, я глубоко дышу. Шевели мозгами, старик. В таком виде идти пешком нельзя. Может, шеф держал на крыше какой-нибудь транспорт? Я тащусь к лестнице и кое-как заставляю себя подняться.

Вываливаюсь на крышу. И вижу только гравий засыпки да розовый облачный закат. В голове не осталось мыслей. Кроме одной. «Хватит заморачиваться», – говорю я себе. Передаю Сабрине свое местоположение и прошу помощи. Краем глаза я все высматриваю птиц. Ни одной. Сабрина сообщает, что они с Акимом уже в пути. Я прошу ее не брать с собой Аскалон. Она отвечает, что ребята Акима от нее без ума и присмотрят.

Сабрине до Оклахомы добираться пару часов, так что я приваливаюсь к вентиляционному колодцу и ищу глазами, на что бы отвлечься от боли. И вижу за городом, за много миль от этого дерева и неисправного колеса обозрения, бесконечные поля ракетных шахт – как покосившиеся колонны вокруг Большого Отстойника. За год после Сэссё-сэки закончилось ядерное разоружение. Пусть все это было огромной ложью, но результат налицо. Чтоб ей провалиться, этой Акире! Я все забываю, что она для нас сделала. Что мы сделали. Я задумываюсь, сколько времени требуется человеку, чтобы сгубить добротный мир. И построить новый. Мы с дочкой одинаково громоздим друг на друга кубики, сбиваем их и принимаемся строить заново. Я вспоминаю дочь Акиры, картину, безупречно ровный шрам от лба к щеке, пересекающий глазницу, где когда-то прятался человеческий глаз. Потом я гляжу наверх, нахожу в потемневшем небе Шрам Аскалона. И смеюсь про себя. Все это – фальшивка, не так ли? Иллюзия, но разве это важно? Главное, мы в нее поверили. Я смотрю на Шрам, а вокруг меня все затягивается зеленью, потом красным и, наконец, черным.