Сабрина настаивает, чтобы Аскалон непременно держали за руку во время прогулки по причалу. На следующее утро мы с Аскалон выходим погулять, и я, к ее неудовольствию, держу ее за руку. Как же она не похожа на Джона и первую мою дочь, Бренну, которую я, впрочем, плохо помню. Бренна сводила с ума, непрерывно закатывая шумные истерики – может, потому я так легко сорвался на войну. Джон был ребенком робким и цеплялся за родителей, ему хватало один раз сказать «осторожно» или «нельзя». Но эти робость и послушание его не спасли. Я посматриваю на Аскалон, которая рвется из рук, чтобы перегнуться через край. Выпусти на минутку – тут же бултыхнется в воду. Я вздыхаю. Насмешки из книги той психопатки еще саднят. Саднит мысль, что родители, возможно, порылись в моем генетическом коде, переправили его, а мне и не сказали. Сабрина осталась дома, крутить в голове идею, что Сэссё-сэки, причина глобальной катастрофы – и самоубийства ее родителей, – возможно, не существовал в природе. Она была маленькой, но панику запомнила. И безумие родителей, и заброшенность после их смерти. Я не верю Аскалон Ли. Он существовал. Он был настоящим. Когда я сказал об этом Сабрине, та спросила, видел ли я его хоть раз. Я признался, что не видел. Она в ответ так помрачнела, что я усомнился в своей правоте.

Покосившись на доставленный утром ИЭ, я подхватываю Аскалон, обнимаю и целую в щеку. Это ей тоже не по нраву. Она твердит: «Ползи, ползи» – то есть хочет идти сама. Джон обожал, когда его носили на руках. Такие разные дети – или это я стал забывать Джона? Что до Бренны, меня не было рядом, когда она встала на ноги.

Я задумываюсь, какими помнила своих дочерей Акира. Не понимаю, как она могла поступить с ними обеими так, как поступила. Я ставлю Аскалон на ноги, и она рвется вперед. Со спины она похожа на бегущего орангутанчика. Раскачивается на бегу, длинные ручки свисают почти до земли. Я, изловив ее, хватаю за руку. На этот раз она не возражает. Не знаю, в чем разница.

На причалах утренняя суета. Над водой показывается поезд вакуум-трубы. Несколько ранних пташек в побитой рабочей одежде заходят в вагон, и вода снова засасывает поезд на старые пути, похожие на водопроводные трубы. Пара пилотов гелитакси потягивают горячий кофе из термосов в плотной пенковой термообмотке – ждут первых пассажиров. Мне всегда казалось забавным, что мы пьем из того же, что носим на себе. Хотя это и понятно. Пена не дает кофе остыть, но и нагреться не дает, если кто любит холодный. Пара не моложе сотни лет сидит на лавочке, любуясь Шрамом Аскалона в небе. Достаточно стары, чтобы помнить. Группа спешащих в школу краснокожих подростков проходит мимо нас, перешептываясь и хихикая. Пара держится в стороне, окружив себя вирт-реальностью. Такие теперь игры. Прогулку до школы можно превратить в великое приключение. Разве реальный мир недостаточно удивителен? Мне хочется выдернуть их из розетки. Я щурюсь, немного отгораживаясь от непривычного красного цвета. И обращаю внимание на их запястья. На всех одинаковые браслетики из бусинок. Бусинки прозрачные как вода, и на каждом браслете золотые знаки катаканы. Ребята задерживаются посмотреть на Аскалон.

– Какая милашка, – говорит одна из девочек, присаживаясь перед ней на корточки. Дружелюбная девчонка.

Аскалон теребит ее браслет. Девочка смеется. Потом снимает браслет и отдает Аскалон.

– Пусть оставит себе, – говорит девочка.

– Нет-нет, – возражаю я, – она обойдется.

Девочка пожимает плечами.

– У меня еще есть. Они бесплатные.

– Да ну? – удивляюсь я. – Где их берут?

– Да где угодно, – сводит брови девочка. – Это в память об Акире Кимуре.

Подростки собираются на причале вакуум-трубы в ожидании поезда, который уже упустили. Я снова оглядываюсь на стариков на лавочке. И на них такие браслеты. Я присаживаюсь перед Аскалон, чтобы рассмотреть поближе. Удивительно – буквы составляют не фамилию Акиры, а надпись, что я видел на надгробии: Аскалон. Вот так оно и начинается. Боги не творят нас по своему подобию – это мы мастерим их по своему. Я вспоминаю «Книгу Аскалон». Мне понятна боль написавшей ее – хоть она и убила самых близких людей и угрожает моим родным. Я немало навидался преступников, между ними есть кое-что общее. Побитые плоды загнивают первыми. Здесь нет исключений. Я – не исключение. Акира тоже. В малолетстве лишилась отца. Спряталась от боли в учении и вскоре после того была заброшена в новую страну. Наделала ошибок – серьезных ошибок – и испугалась, что потеряет все, чего добилась. Никто не ошибается страшнее рушащихся империй. Пропащие уголовники стремятся что-то значить для мира. И я такой же.

К нам с Аскалон подходят две приветливые на вид женщины в строгих костюмах. Останавливаются перед нами. Я нащупываю за поясом рукоять револьвера.

– Какая милая крошка, – говорит та, что с кудряшками.

Я свободной рукой поднимаю Аскалон. Она занята, пытается порвать браслетик на руке.

– Спасибо, – говорю я.

– Мы из ФБР, – говорит та, что с прямыми черными волосами. Они пересылают мне на ИЭ удостоверения. Обеих зовут Аскалон. Следом они перебрасывают мне повестку. Я убираю руку от оружия.

– Здесь ни слова о Джерри Колдуэлл, – говорю я.

Дочка всерьез занялась браслетом, натягивает резинку, вот-вот порвет.

– Большое жюри рассматривает дело Акиры Кимуры, – говорит кучерявая Аскалон. – Убийство Колдуэлл в местной юрисдикции.

Я читаю повестку на новом ИЭ. Три дня. Они не теряют времени даром. Мне хватает ума не задавать вопросов и не завязывать разговор. Мне нужен адвокат. А лучшей, кого я знал, нет в живых – убита одноглазой психопаткой, задумавшей написать новую священную книгу для всего человечества. Знаю, что бы она мне сказала. Джерри всегда советовала «ограничивать расходы». Адвокат мне не по карману. Сопротивление не по карману Я чувствую, что обнимаю дочь чуть крепче, чем она любит, но она не противится. Может, почуяла мое беспокойство. Господи, думаю я. Последние несколько дней. На память приходит любимая отцом избитая поговорка: «Беда не приходит одна».

– Спасибо, – говорю я, принимая безразличный вид. – Я буду.

Две агентши на прощанье машут Аскалон и отходят. На них тоже браслеты. Я смотрю на малышку.

– Знаю, о чем ты думаешь, – говорю я. – Надо им все рассказать.

Она, занятая браслетом, не замечает меня – это она очень хорошо умеет. Я оглядываю потихоньку затихающие причалы. Вышли на разминку ранние пташки, те, что просыпаются в шесть утра. Ребята у стации вакуум-трубы отправились в подводную школу.

Мы поворачиваем назад – я вызываю Акима и прошу об услуге. Он согласен. И, хоть я и старше на двадцать лет, отеческим тоном сообщает, что никто не должен переживать такое один.

Я серьезно влип. Большое жюри назначает спецпрокурора. Вероятно, лучшего из лучших. Такие прокуроры, случалось, сносили президентов. Мне не страшно, потому что я знаю, что не виноват, и им не хватит улик, чтобы меня упечь. Зато мне могут предъявить самоуправство на месте преступления или начнут копаться в прошлом. Смешно. Еще вчера я готов был остаток жизни провести в тюрьме за преступление, которого не совершал. А теперь вот-вот наложу в штаны от страха, что мне станут задавать вопросы. Может, это потому, что на Блевотном острове я верил, что семья в порядке. Того камня Сабрине с Аскалон хватило бы на всю жизнь. А если до меня доберутся сейчас, они окажутся в опасности. Я видел эту опасность в лицо и разглядел за ним опасный ум.

Аскалон растягивает и отпускает браслет. Он, как из рогатки, летит в воду.

– Вот именно, детка, – говорю я. – Вот именно.

Она хохочет. Я притворяюсь, что смеюсь вместе с ней, потом спускаю ее на причал и за руку веду домой. Я смотрю в небо.

«Он существовал, – говорю я себе. – Вот и доказательство». Но понемногу закрадываются сомнения. Я снова вижу, как хмурится Сабрина. Я больше не вспоминаю, что видел в те времена. Я думаю о том, чего не видел.

Дома Сабрина программирует стены на светлые оттенки зелени и красного. Ослепительно яркие, но она ничего плохого не хотела – может, решила, что мне полезно привыкать к цветам, так что я не говорю ей, что это выглядит как разлетевшееся по стенам Рождество. У меня потрясающая жена. Знать бы, часто ли так бывает у супругов – что драма в переломные моменты превращается в образцовый брак. Сабрину мнение Аскалон о нашей жизни задело больнее моего.

– С каких это пор преданность семье – повод для насмешек? – спросила она.

– С тех пор, как мать сломала шею ее сестре, – ответил я. Мне не нравится, что Сабрину занимает сказанное о нас, а не все остальное. Остальное явно опаснее.

Я укладываю Аскалон вздремнуть и рассказываю Сабрине об агентах ФБР и повестке. Но Аскалон не хочет спать. Плачет и зовет маму. Сабрина закусывает губу, обдумывая стратегию – как делала во времена импульс-тенниса.

– Федералы, – говорит она. – Первым делом они тебя разорят. А потом бросят в тюрьму.

Такие, как мы – из тех, кто попроще, – чувствуют себя особенно нищими, когда приходится иметь дело с законом.

– Верно, – отвечаю я, – но только если ты виновен.

– Все это давние дела. При военном положении. Согласно президентскому приказу.

– Не все.

Сабрина со вздохом качает головой. Аскалон все плачет.

– Надо было мне сразу признавать себя виновным в убийстве Джерри, – говорю я. И удивляюсь, зачем я это сказал? Хотел испытать жену? Глупее не придумаешь. Я выхожу в комнату Аскалон. И, не удержавшись, добавляю: – Тебе бы раньше вернули залог.

Сабрина идет за мной.

– Нет.

Я поднимаю Аскалон на руки. Она замолкает. Касаюсь губами ее лысой макушки. Она пахнет как новенькая.

– Мне и так крышка, – говорю я. – С федералами мог бы разбираться на Блевотном острове.

– А с Аскалон Ли?

– Я созвонился с Акимом. Мы с ним договорились, что лучше вам пока пожить у него. Отдельный дом и охрана по высшему классу.

– А ты куда собрался?

– Надо кое с кем переговорить.

– С кем? – спрашивает Сабрина и спускает Аскалон на пол. Та на четвереньках ползет в гостиную – будто, предчувствуя ссору, не желает принимать в ней участие.

– С шефом администрации Чанем, – говорю я.

– Как, он еще живой?

– Я слышал, дожил до ста пятнадцати.

– Где? – спрашивает Сабрина.

– Не знаю, но найти нетрудно.

– Тебе же запрещен выезд за границу штата. А у нас и других дел полно. Что за срочность?

Я беру руку Сабрины, сжимаю.

– Я должен знать, существовал ли Сэссё-сэки, – почти шепчу я. Это правда, хоть я и понимаю, что это эгоизм. – Я должен знать, было ли все напрасно.

– А Аскалон Ли? – спрашивает Сабрина.

Я щупаю нос, вспоминая, что проделала с ним Аскалон Ли. Боль унялась, и я опасаюсь забыть. Забыть, чем обладал и что незаметно выпустил из рук. Но страх смерти уже гаснет. И я понимаю, что это глупость. Мне приходят в голову и другие глупые мысли – например, что всем суждено умереть смертью отцов. Мой слишком далеко и часто уходил на глубину. Похоже, я веду себя так же.

– Она – не Аскалон. Она – камень-убийца и летит в меня. Но я готов.

Сабрина целует меня в щеку, выпускает мою руку и уходит в гостиную. Я обдумываю перспективу доживать жизнь в тюрьме, без жены и без ребенка, и меня начинает трясти. А в последние годы, да еще пару дней назад, мне было бы все равно. Как это все так быстро переменилось? Задумываюсь, хорошо ли я знаю себя. Мальчик-дальтоник, видевший смерть отца. Пианист, студент, изучавший историю искусств, армейский снайпер. Коп с синестезией, уверенный, что видит, чует и слышит убийство. Муж четверых и отец троих – одного потерял. Мужчина, чья самооценка держится на горсточке хитроумно подстроенных убийств. Что он за человек, если гордится убийством невинных? Ответ приходит сразу. Плохой человек. Даже если он убивал ради спасения мира – а оказалось, может, и не за тем. Я молюсь, чтобы все это не было подстроено рвавшейся в боги Акирой.

Я выхожу в гостиную. Аскалон тычет пальцами в стену, приговаривая: «Ши!» «Ши» у нее почему-то значит «покажи». Это она просит включить свою программу. Сабрина включает. Муха спасается от лягушки. Лягушка спасается от кошки. Кошка спасается от собаки. Все они наворачивают круги по комнате. Подлинная классика.

– Мне бы хотелось с тобой, – говорит Сабрина.

– А мне бы как хотелось! Но у меня предчувствие.

– Какое?

– Она знает, где я сейчас. Отправится за мной, и, может, я сумею с этим покончить, – говорю я. – Подальше от вас с Аскалон. А вам вызову гелитакси до Акима. Там вам будет спокойнее.

Сабрина обнимает меня, говорит, что любит. И я говорю. Аскалон я целую в лобик и смотрю на нее. Она меня не замечает, пальчики на ногах поджаты, как всегда, когда она смотрит видео. Я надеваю тонкий плащ с капюшоном, книгу Аскалон Ли кладу в один из множества карманов. 1911 достаю из кухонного ящика с вакуумной защелкой, смотрю на него. Ручку украшает жетон детектива из зеркально-гладкой нержавеющей стали. Для меня это реликвия. Но реликвия еще в рабочем состоянии, и, может быть, я тоже. Выходя за дверь, оставляю ее на кухонном столике. В семье на одно оружие меньше, и мне хочется оставить ее Сабрине. Проходя по причалу к вертуну, я гадаю, надолго ли эта любовь. Гадаю, сколько может выдержать человек, не сломавшись. Если я умру, им по крайней мере вернут залог, а Аскалон Ли утратит интерес к моей семье.

Я забираюсь в вертун Сабрины, жму на педали, взлетаю. Беру курс на порт, где ждет частный шаттл Акима. И замечаю, что поджал пальцы ног. То есть это тоже моя привычка? Поджимаю, прежде чем спустить курок, пилотируя, работая над делом. Я думаю, что сейчас так же поджимает пальцы Аскалон в плавучем пузыре подо мной. Дети, случается, напоминают нам, кто мы есть. Грустно, что нам приходится напоминать.