История Аскалон начинается около шестидесяти лет назад с молодой беременной ученой и мужчины, готовящегося принимать роды в воде. Давно забытая техника дошла до него через семейные предания. Ни больниц, ни свидетельства, ни свидетелей. Жизнь, выброшенная прямо в пруд, омытая водопадом – потоком волос забытой богини. Мужчина понятия не имел, почему молодая женщина решилась на такие роды. Но обрадовался ее согласию. Они ушли в горы – он тащил на себе одеяльца, пеленки, полотенца и все прочее, она несла на руке корзинку со сладкими яблоками сорта «Зависть» и местным имбирем. Едва они добрались до намеченного места, у нее начались схватки.

Аскалон родилась первой. Красивая, здоровая малышка. Женщина передала первую дочь мужчине, и он принялся заворачивать ее в одеяльце. Ему еще не доводилось пеленать младенцев, так что детский плач потрепал ему нервы. Справившись наконец, он заметил, что женщина затихла. Собственно говоря, молчала все время, пока он пеленал и перепеленывал. Она держала второго младенца – не красивого и не здорового, а исковерканного, хвостатого и безглазого. Женщина, не сводя глаз с мужчины, погрузила молчащего младенца в воду. И свернула ему шею, чтобы смерть пришла быстрее. Он пытался возражать. Но женщина напомнила, что его народ поступает с уродливыми младенцами так же.

Она вышла из воды, ополоснувшись под водопадом. Мужчина, не выпуская из рук Аскалон, вошел в пруд, чтобы подобрать ее мертвую сестру. Он плакал и называл женщину безумной. Она подошла к нему забрать Аскалон. Он сказал, что не подпустит к ней ребенка. Он ей не доверяет. Она убийца. А если она пойдет наперекор, он всем расскажет о смерти младенца, которого держал на руках вместе с живым. Она согласилась оставить ему обоих. Эта женщина согласилась принести жертву – так говорил Аскалон ее отец. Любящий, преданный мужчина. Но по большому счету – слабый. Он хотел, чтобы дочь возненавидела мать. Когда он впервые взял Аскалон в океан, она испугалась. Непреодолимое течение, невообразимая глубина. «Совсем как твоя мать», – сказал он. Когда девочка в два года научилась читать, отец взбесился. Каждый вечер, выпроводив туристов, он напивался, и одним сентябрьским вечером, полным мертвых ветров, рассказал трехлетней дочке историю ее утопленной сестры. Она кивала – каким-то образом знала и раньше. Она всегда чувствовала себя не полной – не только из-за отсутствия матери. Отец плакал, рассказывая ей о безглазой, исковерканной хвостатой сестричке. У девочки в копчике бегали мурашки.

Теперь, узнав наверняка, она затосковала по сестре и думала, что, может, сумела бы ее исправить. Могла бы научиться. Все вокруг дивились ее тяге к учению. Читать она начала раньше, чем говорить. Ее воображение не уступало памятливости. Ей нетрудно было вообразить свою мать. Стоило только поглядеть в зеркало и сообразить, что досталось от нее. Ее тянуло избавиться от этого сходства, но она была не так глупа. Понимала: прежде, чем резать себя на части, надо этому научиться. А учиться было тяжело. Она всегда была одинока. В маленьком туристическом городке под горой не было друзей ее возраста. Что касается взрослых – и тех, кто приезжал из других мест, представлявшихся ей тропическим раем, и тех, кто жил здесь поколениями, а теперь обслуживал туристов, – все они шептались за спиной: странноватая девочка! Только в этом они сходились между собой.

Некому было ее учить, поэтому она училась сама. Начинала с животных – достойный отпрыск великой ученой начинает с лабораторных крыс. Она выпросила у отца двух из одного выводка. Мягкосердечный мужчина поддался на уговоры ребенка. Обнаружив в спальне разделанные тушки – одноглазая была поделена на части – он ужаснулся. Она, вспоминая те времена, считает, что ему следовало гордиться: четырехлетняя девочка с такой точностью удалила глаз!

Он зарекся покупать ей новых питомцев. Она не спорила. Наедине с собой порадовалась трудной задаче – ловить диких. Птиц, рыб, иногда грызунов. Только жалела, что с ней не будет ловить зверей сестричка. Даже если бы ей поручили заботиться о близняшке, если бы пришлось водить беспомощную слепую девочку за руку – она могла бы ее учить. И вместе с ней наслаждаться учением. Они бы вместе придумали, как ее исправить.

Отец, застав дочку за вскрытием внутренностей одной из последних на острове собак, затрясся. «Зачем?» – спрашивал он. «А зачем ты оставил ее умирать?» – ответила она, окровавленными руками зашивая собаке живот. Мужчина сказал, что ничего не мог сделать. «Ты не мужчина», – сказала дочь. Она не хотела его обижать. Просто считала, что так и есть. Она изо всех сил спешила зашить собаку, пока не остановилось сердце, но разбирать легче, чем собирать.

После происшествия с собакой отец связался с ее матерью, жившей тогда на Восточном побережье. Сообщил, что не справляется с Аскалон. Что его бизнес разоряется, отстав от новых технологий, которые ему не по карману. Он уже не мог содержать плавучий дом, и контору тоже, потому что необходимое снаряжение снято с производства. Она ответила, что ее подруга заберет девочку и отдаст в интернат. И напомнила мужчине его обещание. Она заберет девочку, если он сохранит их тайны. Не было никаких близнецов. И девочка не от нее. Она готова была выслать ему немного денег. Мужчина согласился, хотя дочь не понимала, почему ее увозят. Она ведь училась ради него, пыталась показать, что умеет чинить живое. Что может вырезать то, что он в ней ненавидел. Попав в интернат, она спешила учиться, чтобы вернуться к нему. Чтобы он снова ее полюбил. А он под конец любил только выпивку и пропивал присланные матерью деньги.

Забравшая ее женщина назвалась тетей, звали ее Джерри Колдуэлл. После того как отец подписал заготовленные документы, они с девочкой оставили его в луже слез. Девочка в шаттле с острова на континент так плакала, что стала задыхаться. Джерри была добра и терпелива, и все же девочка ослепла от слез. На месте Джерри дала ей одежду, простыни, одеяла и новое имя. Теперь она была не Аскалон Ли. Ее звали Тамамо Номэ. Девочка спросила, что это значит. Джерри ответила, что ее назвали по девятихвостой лисице – умнейшей женщине из японских легенд. Тамамо это понравилось, но настоящего имени она не забыла.

С хирургией в интернате оказалось не так трудно, как она боялась. Инструменты, как и обучение, были на высшем мировом уровне. Первым стал розовый пальчик. Лазерная пилка в лаборатории предназначалась для декоративной резки по полимерному стеклу. Раз, и нет пальца. Одна из девочек завопила, другая упала в обморок. Девочка никак не могла понять, почему хвост ее сестры так ужаснул мать. Ампутация – это больно, но совсем просто.

Потом довелось взрезать себе лоб до правого глаза. В общей спальне, с помощью скальпеля и зеркала. Твердая рука и утонченная боль, поощрявшая продолжать идеальную вивисекцию. Когда ее привезли, она погляделась в зеркало и возненавидела стекавшие по щекам слезы. Отца она запомнила вечно в слезах. Она ненавидела глаз, порождавший эти слезы, – глаз, который наверняка достался ей от матери. Она до последнего не понимала, что собирается вырвать глаз. Слепота – такая, как выпала бы ее сестре, если бы та выжила. Это было ужасно. Но представлялось поправимым. Правда, хотя люди уже не первое поколение умели клонировать и пересаживать почти все органы, пересадка глаза считалась почти невозможной – слишком много в нем мышц, сосудов, нервов, а главное – глаз не просто связан с мозгом, он его часть. Трансплантировать глаз было так же невероятно, как пересадить чужую часть мозга. Но она, пожалуй, сумела бы придумать синтетическую замену. А может, это станет первым шагом к воссозданию самого мозга. Войдя, ее соседка по комнате стала орать без умолку. Она не знала, что эту операцию девочка задумала накануне ночью, после того как соседка с подружками издевались над ней не одну неделю. Соседка спала под занесенным над ее лбом скальпелем Тамамо, но та, поразмыслив, отказалась от этой затеи. Так что она еще должна была благодарить судьбу. Вызвали скорую. Соседка от пережитой травмы попала в психиатрическую больницу и больше не вернулась в школу, а девочка вернулась. Почему ее приняли? Акира Кимура нанесла им визит.

– Проклятый создатель, – сказала девочка.

– Шелли? – отозвалась ее мать. Оглядев девочку, она обратилась к Джерри Колдуэлл. – Возможно, нарушение цельности восприятия тела.

Семилетний ребенок взглянул на мать.

– Не все сводится к нейробиологии.

– Объясни, – усмехнулась мать.

– Ядерная матрица моего тела не стала видеть хуже. Она теперь видит больше. Я должна заместить недостающую часть.

Мать помрачнела.

– Чушь.

«Я такая же умная, как она», – подумала девочка. И решила кое-что проверить.

– Мне не только глаза недостает. Ты знаешь, чего еще недостает.

– Закрой рот, – прошипела мать.

Ошеломленная ее реакцией Джерри хотела что-то сказать, но женщина ее перебила.

– Я бы хотела иметь твой портрет, – сказала она дочери.

– Пусть нарисуют такой, как я буду.

– Нет, нарисуют такой, какая есть.

На следующий день после знакомства с божественной Акирой Кимурой и позирования для картины она попросила у Джерри документы об академических успехах матери. Джерри поначалу отказала, но девочка пригрозила отрезать себе что-нибудь еще. Джерри сдалась – на условии, что она больше ничего не будет резать. Девочка просмотрела оценки и всю себя отдала тому, чтобы их превзойти. За четыре года она закончила начальную и среднюю школу. Джерри, пригласившая ее на обед в честь окончания школы, выглядела не столько гордой, сколько испуганной. Но сказала, что на одном из островов Карибского моря на ее имя заложен трастовый фонд. Заговорила о колледже и упрашивала носить поддельные палец и глаз. Девочка ответила: «Это лицо у меня не материнское и не отцовское, оно мое и не будет фальшивым, как у них. Я поступлю с ним, как захочу».

И она с головой погрузилась в кибертехнику. Ее вела за собой ненависть. Та ненависть, что понятна только брошенным детям. Она заставляла ее превзойти мать и показать отцу чудеса, отброшенные им как ненужный хлам. Она понимала, что была тогда маленькой глупышкой, но детская наивность стала фундаментом ее успехов. Гормональный бунт подросткового возраста усилил ненависть к родителям. Достигнув вершины в какой-то области, девочка переходила к другой. После биологии пришла очередь квантовых компьютеров, потом нейрофизиологии. Весь мир состоял из мультизадачников, знавших обо всем понемножку, а она верила, что важно заниматься лишь одним делом за раз. И в каждое вливала ненависть.

Между тем ее настоящая мать вглядывалась в пространство-время в поисках небесного предела бесконечности. Девочке это занятие представлялось глупостью, ведь она, просто взглянув в зеркало, видела бесконечное множество куда более увлекательных вещей, которые можно содрать с себя и положить под микроскоп. Она стала киберхирургом. Превратила ИЭ в настоящий искусственный глаз и обнаружила, что девять хвостов – ничто в сравнении с одним, кибернетическим и привязанным к мозгу. Но ее шедевром была установленная нейросвязь с ИЭ. Она выстроила и запрограммировала ее для прорыва сквозь файрволы и доступа к корневым системам других устройств. Она добилась этого первой за всю мировую историю, но держала знания при себе – что было нетрудно, ведь она жила без друзей. Эти прорывы предназначались для воссоединения близнецов.

На двадцать первом году она была готова продемонстрировать матери свое превосходство. Они не виделись с того дня под баньяном. Мать ошиблась. Она не страдала ни синдромом нарушения цельности восприятия тела, ни другими расстройствами. Она просто улучшала и совершенствовала. Если придется, она заставит мать понять. Понять, что Аскалон Ли сумела бы починить сестру. К удивлению дочери, Акира вернулась на остров. Хотя здесь действительно располагался лучший на земле телескоп – на высокой горе посреди океана, где световое загрязнение только от жителей островка, которые по ночам, устав веселить туристов, крепко спали. Отец, в бессильной ярости от возвращения матери, должно быть, упился вусмерть. Девочка задумала показать себя матери. Это был бы не первый перелет к родному острову. Она предложила Джерри Колдуэлл установить на ее небоскребе охранную систему собственного изобретения – и добавила к ней еще кое-что, на всякий случай. Но пока девочка летела через Тихий океан в надежде предстать перед матерью, мать сделала первый шаг.

Открыла Сэссё-сэки. Мир вздрогнул. Девочка услышала это известие на борту шаттла и, как в детстве, задохнулась от слез. Весь рейс она провела в туалете, стыдясь показаться на люди. Ей никогда не превзойти мать. Она больше не любит отца – горького пьяницу, ныряющего с туристами на глубину, все равно не способную смыть его темные тайны. Оставалась только Джерри, которую, по чести сказать, она тоже не любила. Девочка много лет назад исследовала химию своего мозга и обнаружила отсутствие одних соединений и избыток других. Она могла бы еще тогда излечить себя, если бы считала, что от этого стоит лечиться.

Следующие несколько лет она барахталась в оплакивающем свою грядущую гибель мире. Она проводила время в переулках и в подвалах, в апокалиптических вакханалиях, купалась в тех удовольствиях, в которых отказывала себе всю жизнь – пока не поняла, как они эфемерны. Она разбогатела на средствах, устраняющих неусыпную тревогу из мозга богачей, она баловалась с даркнетом. Запустила через него несколько вирусов. Надвигающийся Сэссё-сэки привел в беспорядок новейшие средства кибербезопасности.

Потом пришла весть об Аскалоне – оружии, способном спасти мир. Аскалон! Ее имя, пусть никто о том и не знал. Может, мать ее все-таки любит?

Но пока она не спешила связываться с Акирой. Хотела разобраться с изобретением матери, чтобы на равных беседовать с ней о тайнах вселенной. Ее наставником стал чудак и оригинал, умнейший человек, но счастливец, наделенный в отличие от большинства гениев полным химическим равновесием мозга. Он любил нелепые галстуки и однажды был найден повесившимся на одном из них. Вот уж от кого нельзя было ожидать самоубийства! Девочка, наперекор глумителям вернувшая себе имя Аскалон, перед кончиной того человека получила от него важнейшие сведения. Он полагал, что Сэссё-сэки не существует. Сначала она не поверила. А потом произвела расчеты, расчеты перевела в алгоритмы, алгоритмы в модели, а модели в теории. Измученная двадцатидвухчасовым рабочим днем, она забиралась в АМФ-капсулу, купленную на деньги своего фонда и собственноручно модифицированную. Ей хотелось спать – но творить и во сне. Так что капсула не только заливала ее индуцирующими гибернацию молекулами, приводящими тело на край смертной пропасти, но и вливала экстракт некоего тропического дерева, навевающего фантастические грезы. Она экспериментировала с этим веществом в темных переулках и в подвалах и открыла, что оно – единственное, чего ей не хватало. Она даже во сне не переставала размышлять над Сэссё-сэки и проектом Аскалон.

Первым делом она создала модель Сэссё-сэки. Затем модель Аскалона. После она взялась за теоретическую модель мозга Акиры. Для этого пришлось изучить ее личность. Изучить и документировать все, касающееся Акиры Кимуры. Пока мир на последнем глотке воздуха глазел в небо, Аскалон смотрела вглубь. Микроскопы ей были ближе телескопов. И знания, изначально сорванные с уст отца, легко привели к книгам об Акире.

К тому времени началась чистка. Она следила и наблюдала посредством невидимых устройств. Она была свидетелем, как ее отца – теперь пьянчугу, корчившего из себя террориста, – заманили на глубину и превратили в морской снег. Череда ученых, из которых первым стал ее бывший наставник – и может быть, первый друг, хотя она так и не решила, – обрушивались с башен познания к смерти или позору. Она видела, как ангел смерти расплескал по океану помощника президента и его ученую. Это был единственный раз, когда Аскалон испугалась. Она считала глупостью рисковать Акирой – впрочем, тот человек знал, что делал. Девочка лично наблюдала происшедшее с берега, и картина стремительно падающего в море амфиба навечно впечаталась в память, как краска в медный лист. Она принялась составлять теоретическую карту мозга Акиры, взяв за основу собственную кортико-лимбическую систему. Что ни говори, ей, как многим дочерям, немало досталось от матери. Закончив модель, она свела все три вместе. И еще больше стала почитать Акиру. Воистину, та шла в боги.

Тогда-то она и решилась впервые с детских лет сблизиться с матерью. Быстро надвигалось завершение Аскалона – великого космического луча. От этого представлялось, что и девочка Аскалон так же быстро воссоединится с матерью.

Однако подобраться к Акире Кимуре было не просто – не только из-за охраны и непроницаемой стены безопасности, но и потому, что мать не общалась через ИЭ. Ни сообщения послать, ни взломать. Зато девочка знала, куда мать заглядывает каждый день – в божественное Око. Его она и взломала. И когда Акира Кимура села к телескопу, девочка удаленно перенаправила его взгляд на место своего рождения. Место первого жертвоприношения и греха своей матери. И мать поняла, от кого это послание. Она, как-никак, была гением. Мать связалась с Джерри Колдуэлл, и они назначили встречу.

О, какое блаженное волнение бурлило в голове девочки! Она предстанет перед матерью – уже не жалким, искалечившим себя ребенком, а ученицей, достойной самой себя и сестры. Встреча была назначена в материнском пентхаусе, на 177 атмосферах ниже уровня моря. Акира, Джерри и Аскалон. Никаких телохранителей. Никаких ИЭ. Это было больно, ведь девочке хотелось показать матери свое устройство. ИЭ с полным мозговым интерфейсом. Способный встраиваться в другие системы. Она совсем, совсем близко подошла к сооружению устройства, которое в силах разделить разум и тело. Позволявшего сохранить сознание вне человеческой оболочки. Дочь по глупости воображала, что ее матери такое не по силам. Она знала, что конец света не состоится. Может быть, в новом мире, восстающем из праха старого, они с матерью могли стать партнерами.

Она убрала ИЭ и подстриглась так, чтобы волосы закрывали глазницу и шрам. Впервые в жизни она прибегла к красивой стрижке вместо протеза. Она примчалась к глубоскребу, смеясь как пьяная, и велела ИЭ ждать ее рядом. Может, когда она расскажет матери, чего добилась, Акира захочет посмотреть на ее шедевр. Час был поздний, и вестибюль пустовал. Она встала под устройство распознавания лиц. И улыбнулась, когда оно опознало в ней не Тамамо Номэ, а Аскалон Ли. Мать наконец признает дочь и представит ее всему миру. В ней будут видеть уже не чудовище, а потомка богини. У Юпитера – Минерва, у Брамы – Ганапати, у Акиры— Аскалон. И мир преклонится перед дочерью, как преклонялся перед матерью.

Акира с Джерри ждали в пентхаусе. Выйдя из лифта, Аскалон первым делом нашла глазами Джерри Колдуэлл. До чего же хороша! Какой лоск! У нее от рождения было все. Везде и всюду друзья. В ту минуту она ненавидела Джерри за доставшиеся ей привилегии и заботу. Потом она повернулась к матери, задрожала и разразилась слезами. Она сама не заметила, как оказалась у ее ног, обнимала за щиколотки и всхлипывала, снова и снова повторяя: «Мама! Спасибо! Спасибо, что меня спасешь. Меня и весь мир!»

О, как же она пресмыкалась. Джерри пыталась ее поднять, она не давалась. Джерри не видела того, что видела она. Не грезила о том, о чем она грезила. Конец священным войнам, холодным войнам, мировым войнам, торговым войнам. Чистая вода, чистый воздух, чистая Земля, чистое коллективное сознание – у детей снова будет место для игр, недоступное параноидальному родительскому надзору. Люди переживут людской век, превзойдут скудный отпущенный им срок. Будущее накроет собой и сокрушит столпы стирающихся из памяти мест и времен. Всё из единой мысли. Не привязка микроогранизмов к носителю, а куда более могущественное средство: неделимая мысль, наполняющая единый разум человечества, переходящая из поколения в поколение. Шрам в небе – вечное напоминание об этой мысли: «Нам выпало счастье быть живыми!»

Даже если все это – обман.

Акира подняла дочь на ноги и отвела волосы с ее лица. Пристыженная Аскалон опустила глаза. Мать бережно взяла ее за подбородок, заглянула в глазницу, даже веко приподняла, чтобы посмотреть в совершенную темноту. И первое, что дочь услышала от матери после двадцати лет разлуки:

– Молодые женщины издавна и не без причины калечили себя. Женщины уродовали себя, чтобы избежать насилия. Им приходилось защищаться даже от отцов и братьев. Возможно, к нашему времени это уже вписалось в ДНК.

Плачущая девушка кивнула, но не потому, что согласилась. Ей хотелось объяснить матери, что это был анатомический опыт. Лишая себя глаза, она чувствовала, что ее утопленная половина возвращается к жизни. Так она была ближе к совершенству, а с помощью матери могла бы его достичь.

Словно прочитав ее мысли, мать достала из кармана маленький шарик. Глаз! Неужели она успела усовершенствовать изобретение дочери! Нет, слишком занята была проектом Аскалон. А дочь держала свое изобретение в тайне. Мать вставила ей искусственный глаз в пустую глазницу. Дочь попробовала через него смотреть, но ничего не увидела – это было простое стекло.

– А теперь дай я на тебя посмотрю, – сказал мать. Девочке было страшно прямо взглянуть на мать, но она послушалась.

– Ты больше похожа на меня, чем на отца, – равнодушно заметила Акира.

И дочь снова расплакалась, сильнее прежнего. Наконец она признала их родство! Неужели дойдет и до любви?

– Я… знаю, – с запинкой выговорила она. – Я знаю, чем ты занята. Что ты делаешь для нас, для всех.

– О чем ты говоришь?

– Этот трюк. Божественный трюк.

Мать вздернула бровь, оглянулась на Джерри, сказала:

– Ты не могла бы на несколько минут нас оставить?

Джерри, помедлив, кивнула. Ушла в другую комнату и дверь закрыла. Мать снова обратилась к дочери.

– Трюк?

– Мама, я знаю, – сказала девушка. – Это не астероид. И не оружие. Просто механизмы, испускающие постоянный свет. Напоминание обо всех твоих дарах.

Мать со вздохом покачала головой. Девушка терла себе глаз. Мать перехватила ее руку, и дочери стало спокойнее.

– Я провела все расчеты, – сказала она. – Прогнала все возможные модели.

– Значит, ты ошиблась в расчетах.

– Я знаю, что сделал для тебя Идрис Эшана. Я много лет этим занималась, мама. Следила за тобой. И вычислила. Ты не гордишься?

По ее виду было совсем непохоже, что она гордится.

– Я вижу то же, что и ты, – сказала дочь.

– И что же это?

– Лучший мир.

Она совсем успокоилась. Ее потянуло в сон. Может, ее организм потратил слишком много адреналина на попытку видеть этим глазом.

– И ты записала расчеты и модели? Все возможные доказательства? – спросила мать.

– У меня все записано, – сказала дочь. – Даже падение в океан президентского помощника с его ведьмой. Даже гибель отца. Тебе будут поклоняться до скончания времен.

Мать кивнула.

– Идем со мной, – сказала она. Она провела полусонную дочь в свою спальню – пустую, если не считать открытой АМФ-капсулы. Девушка снова терла глаз – теперь уже от усталости. Она взглянула сквозь стеклянную стену, за которой ползали настоящие морские пауки. И поняла.

– Глаз! – задохнулась она.

– Да, глаз, – сказала мать.

Девочка силилась разогнать сон.

– Но я же хотела тебе помочь.

Она представила, как АМФ из этого глаза растекаются по всему телу, и совсем обессилела.

– Твой отец преподал мне один урок, – сказала ей мать. – Ровно один. Он вырос на этом острове и учился гарпунить рыбу в этих водах. Он учил меня, как загарпунить рыбу. Как затаиться перед смертельным ударом.

Дочь ахнула – или хотела ахнуть. Она не знала, удалось ли. Мать нежно уложила ее в открытую капсулу.

– Не бойся, – сказала она. – Я не стану убивать единственного выжившего ребенка. Но ты уснешь.

– Надолго? – едва справляясь с языком, спросила девушка.

Мать вытащила фальшивый глаз и осмотрела его.

– Где ты оставила свой ИЭ?

Значит, она не знала. Если бы знала, потребовала бы от дочери взять его с собой. Он ей нужен, чтобы скрыть след.

– Надолго? – снова спросила дочь. Она активировала аварийный протокол. ИЭ принял беззвучную нейропередачу и метнулся прочь. Теперь Акира задумчиво взглянула на поддельный глаз. Потом повернулась к дочери и заглянула в пустую глазницу. Что-то смекнула.

– Где? – спросила она.

– Извини, мама, но тебе его не найти.

Мать нажатием кнопки осветила лицо дочери. Луч вонзился в пустую глазницу. В хмуром взгляде загорелось понимание. Она сказала, опередив дочь:

– Любовь, которую вы едва ли можете представить.

– Ярость, в которую вы бы не поверили, – отозвалась дочь.

– Шелли была слишком высокопарна.

Мать снова вставила глаз обратно. Закрыла капсулу и нажала кнопку. Капсула встала вертикально, так что дочь видела ползающих по стеклу морских пауков и глубокий, темный, бесконечный океан за ними. Какая глупость – вообразить, что ее можно застать врасплох. Эта женщина готова ко всему. Нет ничего, чего бы не предвидела Акира Кимура. Акира требует, чтобы она спала, и потому она будет спать.

Бывает, понимание приходит вовремя, а случается – с опозданием. Она опоздала. Вошедшая в комнату Джерри Колдуэлл пыталась ее спасти – яростно спорила, размахивала руками. Акира сначала терпела, но под конец напомнила о своем телохранителе. Если Джерри не отстанет, мать спустит его на всех, кто здесь есть. В том числе на саму Акиру.

Значит, конец света состоится.

Джерри Колдуэлл сказала все, что могла, и проиграла. Она встала перед капсулой, сквозь слезы в последний раз взглянула на девушку и вышла. Больше Джерри Колдуэлл и Акира Кимура не встречались.

Мать сквозь стекло посмотрела на теряющую сознание дочь. И принялась напевать мотивчик, нагоняющий сон. Сейчас ей не давала уснуть только тревога. И тут мать от мычания перешла к словам на тот же мотив.

Девушка, уже не чувствуя рук и ног, сосредоточилась на хвосте. Хвост был и частью тела, и нет. В нем не текла кровь. Он не был включен в метаболизм и не должен был уснуть вместе с ней. Но через спинной мозг он был подключен к премоторной коре, а премоторная кора отказала. Она попробовала протиснуть хвост к кнопке аварийного выхода внутри капсулы, но его медлительное движение отставало от смерти, приближавшейся со скоростью 30 микрометров в минуту. Она не знала, что делать. Она не хотела засыпать, но борьба была безнадежной. У нее осталась последняя осознанная мысль: «Хвост. Выход».

– Миру, пока я здесь, нельзя узнать, что я сделала, – сказала мать. – Мы с тобой не уместимся в одном времени.

И девушка, всю жизнь воображавшая себя бесстрашной, только теперь поняла, что ошибалась. У нее был один, величайший страх – одиночество. Вот почему она захлебывалась плачем, когда ее увезли от отца. Вот почему она тосковала по сестре и матери. Она всегда считала, что ее одиночество не вечно. Впереди была целая жизнь, чтобы от него избавиться. А теперь она в вечной ловушке. Побеждена. Хвост. Выход. Хвост. Выход.

Она ушла в сон, твердя эту бессильную мантру.

Из времени сна она запомнила только проблески света в полной темноте полуночной зоны. В гибернации бывают редкие мгновения торпора – не столь глубокого сна, когда хвост ее слегка подергивался. В те же мгновения она успевала ухватить перемены в подводном городе. Даже на глубине различала смену времен года. Иногда ей чудилась стоящая перед ней мать в хирургической маске, над которой виднелись только глаза. Со скальпелем в руке. Но эти мгновенья были так коротки. Клочки и обрывки незаконченных мыслей, успевавших прорваться из подсознания. Кометная пыль. Биржевой крах, рост акций. Все сущее стремится к абсолютному нулю. Празднуют день рождения – подружки раскручивают девочку с повязкой на глазах. Коку – мера риса, на которую человек может прожить год. Синяя вода, синие люди. Те пауки на стекле – сколько поколений сменилось? Генно-модифицированное растение, изымающее из воздуха азот. Хвост. Выход. Гробница. Стальное небо и лавовый дождь. Кинетическая энергия переходит в электрическую. Ядерное разоружение. Конец игры. Остается только выбрать способ проигрыша. Человек ведет себя предсказуемо. Воля несокрушима, потому что она не только от человека. Бог, замороженный, расчлененный. Хвост. Выход. Зомби-галактика. Теория расширяющейся Земли. Этернализм – это не о блок-вселенной. Мудрость приходит только с болью, как и безумие. Сэссё-сэки бьет по Земле – и снова, и снова, и снова.

В этих снах наяву девушка провела тридцать лет.

Потом она внушила себе, что это ничего не значит. Она приняла материнскую теорию времени, нелинейную. Мы преобразились, стали венцом человеческой цивилизации. Знаем все обо всем, только забыли, как оно работает.

А тридцать лет спустя хвост наконец достиг цели. Она освободилась. Она разучилась ходить и видеть. Она родилась из капсулы беспомощной и изломанной, как ее сестра когда-то. Она знала одно: здесь оставаться нельзя. Мать узнает и загонит ее обратно. Или задушит и утопит, как сестру. Ее возвращения никто не ждал. Никто не обрадуется вести о ее спасении.

Зато кое-кто о нем пожалеет.

Она с трудом выковыряла отравленный глаз, единственный подарок матери. Трюк вроде того, какой она устроила с миром. Девушка опустила глаз на пол. Шарик не покатился – фундамент пентхауса стоял идеально ровно. Тогда девушка хвостом вбила глаз в фундамент. Он разлетелся вдребезги.

Она проползла вдоль стены, нащупала дорогу к лифту. Ей нужен был свой глаз. А он был неподалеку. У Джерри Колдуэлл, скрыт в сердце ее голоскульптуры. Девушка ослабела, только хвост сохранил силу. Она с трудом держалась на ногах. Хвост – она всегда видела в нем сестру, он ее и спас. Она ввалилась в гелитакси и направилась к Джерри. Собственноручно установленная охрана легко ее пропустила. Она забрала глаз и вышла незамеченной, вновь зрячей.

В первый год она, как больные синдромом Котара, всерьез считала себя мертвой. Стала сооружать под лавовым потоком собственную гробницу. Островитяне – недавние переселенцы, проводившие свободные от ИЭ дни за расчисткой и сбором компоста, а ночи на природных галлюциногенах, в конце концов обнаружили ее раскоп посреди пустынного обсидианового поля. Ее механический глаз и мощный хвост внушили им благоговение, так что они стали помогать. Едва начав работы, она поняла себя. Она строила гробницу не себе – матери. Она двигалась не к смерти, она ее не заслужила.

Закончив с гробницей, она направилась к водопаду, под которым родили ее и сестру. Маленькая могилка нашлась именно там, как спьяну рассказал ей отец. Он захоронил тельце у начала древней тропы, поодаль от воды, чтобы останки не смыло. Девушка раскопала и собрала косточки в крошечный гробик, а другой сделала для себя, чтобы спать бок о бок с сестрой. Она, после десятилетий в капсуле, в самом деле чувствовала себя покойницей, но со временем стала отходить. Лежа рядом с близняшкой, она чувствовала себя не такой одинокой.

Создавая ребенка, меньше чувствуешь одиночество. Это дело матери.

Она связалась с Джерри Колдуэлл и восстановила управление своим фондом. А потом взялась за работу. Укрепляла тело. И вернулась к научным занятиям. Над ней на скалах обитали черные птицы. Она их вскрывала. Изучала нейрофизиологию. Она выкрасила кожу синим, а волосы розовым, чтобы никто не узнал, когда она решится выйти в мир – хоть это и выглядело маловероятным по прошествии тридцати лет. Она изучила манеры подростков и научилась вести себя как они. Временная маска. Потом она принялась наблюдать за матерью. Поначалу боязливо, издали, хотя Акира как будто не искала ее. И даже не сменила паролей охраны пентхауса. Она каждую ночь по-прежнему наблюдала за звездами, будто все вокруг себя считала слишком предсказуемым и скучным, не стоящим ее взгляда. Взбешенная, Аскалон переключила внимание на телохранителя. Какую грустную и глупую жизнь он вел! Пусть ее заперли на тридцать лет в АМФ-капсуле, зато она не строила собственную тюрьму. Он для себя выстроил несколько. Смена караула – жен и детей. Скучная и малоприбыльная профессия. Нарастающие долги. Ха! Она видела, как он без устали шарит глазами. Может, высматривал ушедшее десятилетие, когда он что-то значил. Или зеленое и красное – она заглянула в медкарту и знала, что он их не видит. Понемногу, за месяцы наблюдения, она стала понимать, что его цветная слепота не так проста. Она заполучила образцы ДНК – это было несложно. Люди разбрасывают свою ДНК повсюду, где бывают. Она получила ДНК из состриженных волосков в носу – они остались в раковине. Она изучила гены и сделала чудное открытие. Мутация! Мутации – дело обычное, но вот эта была невероятно редкостной. Необыкновенное умножение обонятельных рецепторов. И синестезия. Он видел то, что чуял. А чуял ведь убийства? Было ли это дополнительное чувство случайностью? Не обязательно. На его юность пришелся короткий период легализации генной инженерии, а такая правка могла быть ведена только до рождения. Жаль, что она не могла применить такую к себе.

Но он мог стать ей союзником. Его легко завербовать. Ему зудело снова стать важной персоной. Учитывая особенности восприятия, его легко будет вывести на след. Он, как и она, был рабом не только своего дара, но и своего вкуса. Вкуса к горячей крови. Он давно ее не пробовал и изголодался.

Выберу подходящее время и приглашу его.

Говорят, что материя учит пространство искривляться, а пространство учит материю двигаться. Я – пространство. Черное, всеобъемлющее, одинокое. И мое дело – вылепить из матери богиню.