На следующее утро я сижу в приемной врача. Доктор перегружен и запаздывает с приемом – иначе у них и не бывает. Убиваю время, отвлекаясь на бесполезные сведения. Передо мной круглое табло, излучающее мягкий желтый свет, внушая пациентам, будто они под солнцем. Ребенком я застал самый кончик хвоста «журнальной эпохи», когда их раскладывали на столиках в приемной. С начала до конца настоящие глянцевые страницы, скрепленные клеем. Когда их вытеснили новые средства, прежние наравне с прочим мусором отправились в океан. Нынешние приемные выглядят вот так – заставлены дюжиной маленьких полукуполов, под которыми стол напоминает часовой циферблат. Каждый полукупол передает головидео, которые посетители могут загнать в свои ИЭ. Только подборка не та, что люди выбирают в обычной жизни. Информационные головидео покрывают множество тем, от науки до дизайна интерьеров и гурманской кухни. Мне приходит в голову, что я в мои-то годы столько насиделся в приемных, что, верно, собрал в них больше бесполезных знаний, чем получил от учителей. Пожалуй, так и есть. Я выбираю видео про драгоценные камни. Какой-то геолог рассказывает, что алмазы считались самыми ценными в мире, пока мы не обнаружили прямо у себя под ногами квадриллионы тонн этих камней. Похоже, люди приписывают великую ценность любым редкостям – чтобы вскоре обнаружить, что никакая это не редкость.

Мой ИЭ принимает вызов. Я встаю. Мне не по себе. Что-то толкает отменить визит и забыть обо всем. Хотя процедура совсем не страшная. Нулевой риск, хотя врачи никогда так не говорят, опасаясь юридических осложнений. Через пятнадцать минут я выйду отсюда новым человеком. Мне не хочется заходить, но я, если уж за что взялся, иду до конца – таков мой кодекс, или как еще назвать. Даже если об этом обете знаю один я.

Я вхожу. Внутри все заполняет гудение чакра-чаш, и мне вспоминается сновидение, где я стоял между двумя Акирами перед нарисованной девочкой в красном свитере. Какими яркими были в нем зеленое и красное, и почему это только во сне я разобрал, что за тем огромным баньяном начиналось болото. Из-за своего недостатка я много интересовался устройством человеческого глаза. В нем есть радужка, зрачок, роговица, сетчатка. И шесть мускулов, расслабляющихся и сокращающихся подобно любой мышце. И миллионы клеток-колбочек, плавающих в этих шариках, сквозь которые мы смотрим на мир, и эти колбочки показывают нам все в цвете. Люди в этом деле не первые. К примеру, у бабочек колбочек впятеро больше, чем у нас, и они пятнадцати типов против наших трех. Значит, им видно то, чего не видим мы. Я когда-то уверил себя, что похож на бабочку, потому и вижу больше других. Теперь мне думается, что все это время я видел меньше. Я скорее похож на шмеля, не замечающего никаких следов, кроме нектара, светящегося для одной извилины, как взлетающий шаттл.

Не так давно я узнал, что на эволюцию человеческого глаза требовались миллионы лет, а нам как виду гораздо меньше. Что касается зрения, мы неслись на всех парах. Кое-кто видит в том доказательство нашего происхождения от инопланетян. Другие пожимают плечами: со временем разберемся в причинах. Лично я считаю, что развитие ускорила наша способность к воображению, но, возможно, я не силен в логике и выдумал это в надежде, что не только я вижу мир таким образом.

Захожу в процедурную и здороваюсь с врачом. У него довольный вид, а говорит он языком жестов: руки так и порхают, пока он объясняет процедуру. Говорит, что никогда не применял ее к человеку таких лет. Он взбудоражен, привстает на цыпочки и визгливо смеется. Я сажусь в кресло и позволяю ему меня пристегнуть – пока не передумал.

Тут он становится серьезным и приносит извинения. Он не хотел меня обидеть, упомянув возраст. Я действительно стар. А если мне случается об этом забывать, организм напоминает. Руки меня убивают. В ушах скопилась жидкость, от этого гул чакра-чаш кажется булькающим. Или я нездоров, или это от нервов. Не знаю. Знаю, что в голове у меня Сабрина с Аскалон – надеюсь, у них все хорошо.

Доктор, присмотревшись к моему встревоженному лицу, как будто колеблется. Спрашивает: «Вы твердо решили? Зачем это, в ваши-то годы?»

Я обдумываю вопрос. Я представляю себе отца в день, когда он принес домой кусок амбры. Я тогда впервые увидел и почуял зеленое. Вспоминаю маму с ее фортепьянными уроками. Начинал я с обычных «Звездочка, сияй-сияй», «Слезы Юпитера», «К Элизе». А увидел, только когда дошел до «Где-то над радугой». Я к тому времени повидал сотни радуг – и настоящих, и по видео, но верхней полоской всегда оставалась грязно-желтая, а середина была совсем немножко ярче – там желтовато-коричневый переходил в синеву. Играя ту песню, я впервые мысленно увидел красное. Встрепенулся, распахнул глаза и увидел красные ноты. Они всплывали над клавишами, изящно огибали приподнятую крышку, ныряли к струнам и молоточкам.

Я бросил играть и откинул крышку. В красном свете я впервые разглядел молоточки. Столько времени играл, не понимая, как работает пианино. Я задумался, что еще откроет мне красный цвет. Но больше я его не видел до смерти отца. А после того век не хотел бы видеть. Конечно, спустя несколько лет, попав на войну, я видел его каждый день. Когда служил рельсовым снайпером, дефект зрения был мне на пользу. Каждую цель окружало зеленое облако, я их видел даже сквозь стены. Так просто. На войне все мы – убийцы.

Я вспоминаю десятки закрытых мной дел. Зеленый вел меня от улики к улике. Террористы, наемные убийцы, те, кто охотились на невинных, важных персон, любовников и нежеланных детей. Я раскрыл все дела. Кроме одного.

Акира.

Теперь моя жизнь видится мне параболой, рассеченной Акирой будто лазером. Она – ось симметрии. Вот моя жизнь до, а вот после. Отдельные. Я наконец вижу это и увидел бы, даже пятясь задом, как моя малышка. Кто-то сказал бы, что вторая половина моей жизни более впечатляющая, чем первая. Та, где я связался с Акирой – важнейшей персоной на всей земле. С Идрисом Эшана. В которой сам президент даровал мне абсолютную власть. Устраняя врагов Акиры, я стал игроком на главном за всю историю человечества игровом поле. Иной сказал бы: получил роль в спасении мира. Даже если бы весть об опасности распространялась беззвучно, если бы люди, неподвижные как деревья, предупреждали друг друга через корни и ничего больше не могли сделать, все бы сработало. Хотя я понимал, почему никто не должен знать. Акира со своими тремя сотыми процента. Она считала нужным принимать в расчет и те доли, что справа от запятой. Теперь я бы с ней поспорил. Я понял, что человек на три сотые процента – не человек. Когда мы мыслим такими долями, мы, может, делаемся умней, но и хуже тоже. Так нам легче принимать потери и истребление, потому что чудится, будто мы просто вычеркиваем цифры.

Я поднимаю глаза на доктора.

– Потому что у меня есть дела. И я должен их сделать. Сейчас мне нужно быть нормальным человеком.

– Да вы и так нормальный, – говорит врач. – Просто не все цвета видите.

– Я должен видеть, как все, чтобы их понимать.

Доктор кивает. Не думаю, что он уловил.

Я и сам не знаю, насколько мне это нужно. То, что я всегда считал даром, стало слабостью. Игрушкой без обертки в чужих руках. Доктор приступает к процедуре. Я, вслушиваясь в воркование чакра-чаш, прикрываю глаза.

Через пятнадцать минут я открываю глаза. Врач стоит надо мной с довольным видом. Сев прямо, я ищу на нем что-нибудь зеленое или красное. Может, зеленые глаза или красный галстук. Но его удобная пенковая униформа отсвечивает желтым и голубым, как чешуя рыбы-ласточки. Заходя, я не обратил внимания. Мне приходит в голову, что я, привыкнув высматривать зеленое и красное, перестал замечать другие цвета у себя перед носом.

– Успешно, – говорит врач.

– Откуда вы знаете? Я пока ничего не вижу.

Доктор вытаскивает из кармана выращенную в лаборатории гуаву, бросает мне. Я отбиваю ее ладонью. Доктор смеется.

– Ну, какого она цвета?

Я опускаю глаза. Гуава откатилась к стене.

– Зеленая, – говорю я.

Врач кивает. Нагибается поднять плод. Открывает складной ножик и разрезает пополам.

– А внутри?

Фрукт у него в руке истекает соком.

– Красная, – говорю я.

Доктор пожимает плечами.

– Я же сказал, успешно. – Он высасывает сок из гуавы.

– Хотите? – предлагает он. – Последняя мутация.

Я смотрю на него во все глаза. Этот парень набрал полный рот музыки, но я не вижу нот. Не вижу поднимающихся струек. Жду, а их нет. Я вижу лишь обходительного доктора, сосущего фрукт, в котором, на мой вкус, слишком много косточек.