Мальчишкой мама водила меня на волшебное представление. Фокусник – парень не старше меня с семью пальцами на каждой руке, творил чудеса с колодой старомодных карт. Карты у него летали по воздуху. Пять случайных карт у меня в руке превращались в флеш-рояль. Мне не столько запомнились отдельные трюки, сколько то, как искусно он морочил голову. Я не мог и по сей день не могу вообразить, как такие штуки вытворял двенадцатилетний мальчишка. Его чудеса были не той дешевой магией, что вошла тогда в моду. Он был не из тех колдунов, что сдабривают дым и зеркала деньгами и техникой, останавливая реки, превращая посохи в змей и вызывая стаи саранчи. Такое называлось «Представления библейской магии». У того парнишки фокусы были не театральные. Простые. Он обходился колодой в пятьдесят две карты и проворными – не уследить – руками. Когда я уходил, он меня окликнул. Сказал, чтобы я посмотрел в заднем кармане. Я вытащил из кармана туза пик. Он, подмигнув, сказал, чтоб я оставил себе. Срезал колоду и показал мне еще одного туза пик. Сказал, у него есть запасной.

Сейчас мне подмигивает волшебник вроде него. Или я теряю рассудок.

Пока я в ожидании оформления разглядываю свои отекшие руки, охранник возвращает мне ИЭ. Загрузив его, я вижу первое автоматическое сообщение. Условия освобождения под залог. Меня уведомляют, что амфиб вместе с рельсотроном конфискованы. Что мне предъявлены еще несколько обвинений, в том числе взлом с проникновением и поджог корпоративной собственности – гробницы Акиры. Это мне, конечно, устроил вождь островитян из Карсон-сити. Еще меня уведомляют, что, хотя моя отставка пока официально не оформлена, я лишен всех привилегий правоохранителя. И наконец, я ни в коем случае не могу выехать за границу. Я нажимаю «Согласен», и охранник снимает с меня магнитные наручники. Я могу идти.

Выхожу под проливной дождь. ИЭ сообщает о приближающейся тропической буре, из тех, что перерастают в ураганы. Пройдя вдоль стабилизатора, я направляюсь к причалам, высматривая Акима сквозь пелену дождя. Даже знать не хочу, какой залог назначил за меня компьютер. Боюсь, даже моя старость, основательно повышающая цену страховки при перелетах, не смягчила финансового удара. Мне с Акимом за это в жизни не расплатиться.

Доки из-за непогоды еле шевелятся. Тут никогда не бывает много гелитакси и посетителей, а в такое ненастье тем более. Я поднимаю голову к оси вращения – двухсотфутовой светящейся конструкции и единственной неподвижной детали вращающейся тюрьмы. Я бы, пожалуй, даже обрадовался, если бы с башни по мне открыли огонь. Я совсем разбит, смертельно болят руки, и, хуже того, я по уши в долгах. Но я держусь – у меня важное дело, мне есть кого защищать, пусть и больными руками.

У общественного причала я вижу единственное транспортное средство и сразу узнаю его даже сквозь бурю. Это вертун Сабрины. Я замираю, а она выходит наружу. На ней блестящий черный дождевик, темные волосы липнут к лицу. Подходит большая волна, и Блевотный остров кренится, толкая меня к ней. Я подхожу к жене.

Мы теперь лицом к лицу, и ее молодость напоминает о моем возрасте. Избитая грустная история: старик погнался за женщиной много моложе. И, хуже того, у этого старика израсходованы все выращенные органы, ему вскоре понадобится круглосуточный присмотр, чтобы он по рассеянности не поджег дом или не свалился, поломав титановое бедро.

– Ты, конечно, ждал Акима? – во все горло выкрикивает она. Не пойму, из-за ветра она так орет или считает меня глухим. Я молча киваю.

– Разочарован? – спрашивает она.

– Нет, – говорю я, – мне так легче. Это он все оплатил? – спрашиваю я.

– Я, – говорит она. Вот теперь я впадаю в бешенство. Знаю, где она взяла деньги.

– Я тебе сказал, что тот камень для вас с Аскалон!

Она отвечает мне в тон.

– Я и послушалась. Выкупила мужа из тюрьмы.

Воет ветер. Заходит солнце. У меня трясутся руки. Я таращусь на светящуюся ось. Сабрина трогает меня за локоть.

– Залезай.

Я утираю лицо рукавом, и мы заходим в вертун. Сабрина всегда была хорошим пилотом, она легко поднимает машину над волнами. Мы молча сидим рядом. Ближе к побережью под нами проходит подводный город. Огни, кольца, трубы глубоскребов под высокой волной походят на нескончаемые ряды ярких пластмассовых игрушек. Я поглядываю на Сабрину. На фоне ярких красок под нами она выглядит морским коньком, прицепившимся к грязной палочке для ушей.

– Если тебе от этого легче, Аким все-таки помог, – говорит она.

– Чем?

– Он переплатил мне за камень десять процентов сверх рыночной стоимости.

Я киваю.

– Настоящий друг.

Сабрина поворачивается ко мне.

– Ты правда думал, что он возьмет все на себя?

– Если бы я его попросил, – отвечаю я.

– А ты просил?

Я качаю головой.

– Ну и вот, – говорит она.

Я смотрю ей в лицо и вижу. Все компромиссы, которые она числит за собой. Все варианты, отвергнутые ради меня. Все свои жертвы; все это я вижу в одном взгляде. Мне хорошо знаком этот взгляд – может быть, и я сейчас смотрю на нее точно так же. Я это четыре раза проходил.

Это взгляд женатых.

Я отворачиваюсь, смотрю вперед.

– Спасибо, – говорю я.

Она тоже смотрит вперед.

– Всегда пожалуйста.

На горизонте раскачивается освещенный морской пузырь.

– Как Аскалон? – спрашиваю я.

– Управы на нее нет. Вся в тебя.

Сабрина сажает нас на причал – мастерски, по такой темноте и непогоде. Ни единого всплеска, а мы уже дома. Мы выходим из вертуна и под дождем бежим к своему блоку. На причале в такую погоду никого, и бежать легко – крепления здесь куда лучше, чем на Блевотном острове. По сравнению с ним прочные и хорошо держат. Я вижу наш дом. Уже установлен новенький, распечатанный на принтере купол, снабженный мгновенной страховкой. Место преступления вычистили за один день. Слишком быстро мы теперь наводим порядок – может быть, оттого так легко и забываем. Шефа с капралом, наверное, заменили так же легко, как купол.

От дверей я вижу, что часть нашей непомерно дорогой обстановки пропала – видимо, пострадала при взрыве. По мне, так лучше. Нянька – нераскрашенная девочка-подросток, успевшая загореть под натуральным солнцем, приплясывает перед развеселившейся Аскалон. Аскалон тоже пробует поскакать, но ей пока не оторвать от пола обе ноги разом. Ее это не смущает. Чистая радость. Хоп! – приговаривает она. – Хоп-хоп-хоп! Нянька послушно скачет, сдвигаясь в сторону лифта, тоже восстановленного. Я думаю, что мне бы давно надо было вот так поскакать с Аскалон, и еще нашлось бы чем ее порадовать. Я и с другими своими детьми никогда ничего такого не делал. Дерьмовый я отец. Доказательство тому – что Аскалон даже не замечает моего возвращения. Она с восторженными воплями гонится за нянькой. Обе скрываются внизу.

– Где ты взяла эту няньку? – спрашиваю я у Сабрины.

– Это девочка Эсперито, через три блока от нас, – отвечает она. – Они уже три года наши соседи.

Я киваю.

– Извини, не замечал.

– Да, ты всегда умел не замечать детей, – говорит она.

Я прикусываю язык. Не хочу ссориться. К тому же она, наверное, права. Дети – вроде безобидных инопланетян, зачем мне их понимать? Не умеют постоять за себя, плачут, если им чего не хватает. А подрастая, становятся разговорчивы и лучатся энергией. Подростки раскрашиваются, чудесят с прическами и одеждой, и изредка ненадолго взлетают к небесам из пропасти бесконечной скуки. Строят из себя крутых или умников, хотя нет в них ни того ни другого. Сплошная фальшь. Но пока они маленькие, как Аскалон, даже не раздражают. Я должен был радоваться ее успехам. Должен был вот так же с ней заниматься. Но она такая неугомонная. Я как-то просидел с ней три часа, так мне потом полдня пришлось отсыпаться.

Я думаю: может, от того, что рано остался без отца, мне не понять, каким должен быть отец.

Мои мальчишество и юность были набиты тоннами драк, негодных браков, уходов на войну, возвращений в пустоту и попыток затащить в постель что попало ради нелепой мести всем женщинам. Да-да, мне ведь самому пришлось разбираться, что значит быть мужчиной. Но прошло столько десятков лет, что это оправдание уже не работает. Надо было постараться. Приложить усилия. А с Сабриной… она только что пожертвовала ради меня финансовой безопасностью, своей и дочери. На этом стоит закрыть счет и браться за что-то новое. Акира Кимура убила одну дочь и бросила другую. Мне от этого тошно, а хуже всего другое – я с собственной дочкой трех часов наедине не выдерживаю. Как родитель я немногим лучше Акиры.

Я припоминаю взрыв и голос из лифта, и мне становится неспокойно, что не вижу Аскалон, так что мы с Сабриной спускаемся вниз. Проходим по коридору в ее спальню. Нянька делает вид, что ищет ее.

– Хм, не в шкафу ли? – приговаривает она. – Или, может, в этом ящике?

Нет, Аскалон прячется за занавеской и изо всех сил старается не шуметь. Из-под края видны ее маленькие ступни, но она не догадывается, что стоит у всех на виду. Она поджимает пальчики. Все это чертовски мило, до слез.

Сабрина, войдя за мной следом, сдерживает смешок. Сейчас у нас обоих в сердце эта малышка, так похожая на нас обоих. Сабрина берет меня за руку. Я морщусь.

– Ты здоров? – спрашивает она, вглядываясь в мое лицо.

– Да, только гадаю, кто мог подложить ту бомбу. Кто бывал в доме?

– Я сама все проверила. Просмотрела много часов записей с камер жилого комплекса. Не знаю кто, но следов он не оставил.

Я киваю.

– Завтра мне к врачу.

– Возьми вертун.

Я поворачиваюсь к Сабрине.

– На меня кто-то охотится.

– На нас, – поправляет она.

Я киваю.

– И тут мне приходит в голову, что ты вернулась на работу и пыталась засадить меня на Блевотный остров.

– Я отказалась после допроса, – говорит она.

– Конфликт интересов?

– Нет, – говорит она. И кивает на занавеску. Нянька ее отдергивает.

– Вот ты где!

Аскалон с визгом бросается за дверь, проскакивает между нами. Нянька гонится за ней.

– Я о себе думала, – говорит Сабрина. – Не хочу целыми днями ее не видеть.

И тогда я понимаю, что Сабрина была права. Я любил Акиру Кимуру. Не просто поклонялся ей вместе с остальным миром – ради нее я убивал без колебаний. А разве она этого не заслужила? Она спасла мир, черт бы его побрал. И я с благодарностью принял ее доверие, позволившее мне в этом участвовать. Благодарность ослепила – меня, воображавшего себя всевидящим.

Вот только решать за себя спасительница мира мне не доверяла. Это ранит мою гордость, но я ее не корю. Откажись я от нее, она бы не закончила Аскалон, а на кону стояла гибель мира. Но теперь пришла пора исправлять то, что натворил. Я отыщу вторую дочь Акиры и убийцу Джерри. Возможно, Акира снова играет мною, как марионеткой, но все же я не теряю веры в себя. Потому что я наконец понял, что во многом Акира Кимура не стоила и половины моей жены.

– Вот разгребу эту кашу и устрою так, чтобы ты могла сидеть с ней хоть целыми днями, пока не надоест, – обещаю я.

Сабрина улыбается.

– Ты это уже устраивал. А я отказалась, чтобы тебя вернуть.

– Помню.

Сабрина поворачивается ко мне, берет за руки.

– Давай, делай то, что умеешь. Надо с этим кончать.

– Мне за вас беспокойно, – говорю я.

Аскалон с нянькой пробегают мимо по коридору. Мы с Сабриной поворачиваемся посмотреть.

– Сидя здесь, ты с этим не разберешься, – говорит Сабрина. – Ничего с нами не случится.

Я киваю. Я хочу ей верить.

– Что, она оказалась не такой, как ты думал? – спрашивает Сабрина.

– Акира? – Она кивает. – Откуда ты знаешь?

– Все мы люди, – говорит она. – Даже те, кто сумел уверить целый мир в своей божественности.

Сабрина подхватывает Аскалон и кружится с ней на руках. Сабрина в скользком черном дождевике и Аскалон в розовом кружевном платьице с пятнышками пролитой еды под воротничком. Аскалон хохочет так заразительно, что Сабрина смеется вместе с ней. Я смотрю на них как на произведение искусства. Кумиры, навеки вросшие в мою историю.

Нянька уходит домой, а мы всю ночь сторожим Аскалон, по обыкновению не желающую засыпать. Для полуторагодовалой волос у нее маловато, и, одень ее по-другому, сошла бы за мальчика, но эти безумно длинные ресницы явно девичьи. Она бросается в уголок с игрушками и возвращается с головоломкой, которую когда-то сберегла для меня мать. Игрушка простенькая – надо расставить по порядку буквы алфавита на штырьках. Все буквы разного цвета. Неловкие ручки Аскалон долго не справляются с «Кью». Я не вижу, но знаю, что буква зеленая. Сабрина помогает Аскалон вставить буквы в гнездо, и тут Аскалон подбирает свою пустышку и трет глаз резинкой. Устала.

Я вынимаю из дырочки букву «Кью», подношу к глазам, всматриваюсь.

– Я не различаю цветов, – говорю я.

Сабрина смотрит на меня удивленно.

– Погоди, я ее уложу, – говорит она. – Сейчас вернусь.

Она поднимает Аскалон и уносит в кроватку вместе с двумя пустышками, плюшевыми ленивцем и кроликом. Я беспокойно жду. Я никогда еще ни с кем об этом не говорил.

Вернувшись, Сабрина садится рядом со мной. Мы переводим оба ИЭ в спящий режим, и я рассказываю ей все. Про амбру, про зеленое и красное, про Акиру Кимуру и Аскалон Ли. Рассказываю даже про голоса и про старика из тюремного кафетерия, и про то, что, возможно, схожу с ума.

У Сабрины слезы на глазах. Она говорит о том, как мне, должно быть, одиноко было все это видеть и слышать и никому не рассказывать. Когда никто тебя не понимает… Я говорю, что один человек понимал, но я не хочу так жить дальше.

Сабрина уводит меня в спальню. И ночь наша заканчивается как раньше – как уже давно не бывало. Сабрина сквозь дремоту спрашивает, почему мы не проводим так каждый свой вечер.

Но жизнь никогда не позволяет нам закончить так, как хочется.